Книга Пиарщица Его Высочества, страница 2 – Эдгар Шторм

Не было ни тоннеля, ни голосов предков. Был мгновенный, парализующий хруст костей, огненный толчок в висок и темнота.

Темнота длилась ровно полсекунды. А затем Диана вдохнула.

Легкие обожгло не удушливой гарью сработавшей подушки безопасности, а ледяным, нестерпимо едким воздухом, густо замешанным на угольном угаре, конском навозе, сырой мокрой шерсти и паровозном дегте.

Она не лежала. Она шла.

Ноги двигались сами по себе, причем с нелепой, чудовищной тяжестью: колени путались в бесконечных, шуршащих и бьющих по щиколоткам жестких юбках. Грудь была стиснута так, словно на ребра наложили стальной бандаж, перекрывающий кислород на две трети вдоха. В правой руке вместо тонкого пластикового корпуса айфона оказалась зажата ручка тяжелого саквояжа из тисненой парусины, обшитой темной воловьей кожей.

— Господи Исусе, да переступай же живее, Аглая! - Над самым ухом прогремел густой, одышливый бас, пахнущий дешевым табаком-махоркой и мятным леденцом. - Под ноги гляди, подол-то подбери! Не в Ольшанке своей, грязь столичная, сапоги враз сгубишь!

Глаза слезились от дыма. Вокруг царил оглушительный механический рев, лишенный привычного электрического гула.

Она стояла под гигантским полукруглым навесом вокзального дебаркадера. Клепаные железные своды, закопченные паровозным дымом, казалось, уходили под самое серое, набухшее снегом небо. Слева, отдуваясь тяжелыми белыми клубами пара, шипел циклопический черный локомотив с непомерно широкой конической трубой и начищенными медными поручнями.

Вдоль состава суетилась пестрая, невероятная толпа. Бородатые мужики в подпоясанных кушаками суконных армяках тащили на плечах кованые сундуки; господа в долгополых суконных пальто с бобровыми воротниками и высоких блестящих цилиндрах опирались на трости; дамы, похожие на покачивающиеся колокола из-за необъятных кринолинов, придерживали кружевные вуалетки.

"Бред. Кома. Черепно-мозговая травма, клиническая смерть, палата реанимации Склифа", - Мозг пиарщицы сработал на автоматическом анализе фактуры.

Но холод был слишком настоящим. Пальцы в тонкой лайковой перчатке с мелким перламутровым рядом пуговиц мерзли по-настоящему. И ребра, стянутые китовым усом, болели совершенно отчетливо.

Рядом, мелко семеня и охая на каждом шагу, бежала грузная женщина лет сорока пяти. На ней был темно-лиловый бархатный салоп, отороченный вытертым беличьим мехом, и нелепо съехавший на затылок капор с пыльными шелковыми незабудками. В руке женщина сжимала флакончик темного стекла и непрерывно прикладывала к носу платок, от которого за версту разило уксусом и нашатырем.

— Платон Фомич, батюшка, ради Христа, не беги ты так! - Причитала женщина, хватая за локоть впереди идущего мужчину. - Сердце зашлось, мочи нет! И дым этот окаянный... Говорила я, надобно было в Твери переждать, а ты всё "опоздаем, братец осерчает, место отнимет"... Аглаюшка, милая, держись за маменьку, не потеряйся в сброде этом! Гляди, вон карманники, вишь, глазищами-то зыркают!

Мужчина впереди, плотный, коренастый, с багровым от натуги загривком, торчащим из-под каракулевого воротника партикулярного сюртука, резко обернулся. Лицо его, круглое, с обвислыми щеками, седеющими подусниками и мелкими водянистыми глазками, выражало ту смесь панического страха и домашнего тиранства, которую Диана сотни раз видела у региональных чиновников средней руки перед проверкой из Счетной палаты.