Книга Звезды для моей герцогини, страница 75 – Эль Вайра

Генри умывает лицо, потом берет один кубок, доверху наполняет его вином и жадно пьет. Потом наполняет второй и, не глядя, протягивает мне.

— Это было ужасно, — наконец говорит он.

Он стоит ко мне спиной и смотрит в окно.

— Что именно?

— Я был в городе. На казни картезианцев, от имени короля. Стоял рядом со в стельку пьяными Болейном и Норрисом и жалел, что не надрался сам.

По моему телу расползается ледяной ужас, когда я понимаю, чтоон там видел. Я не хочу слушать, но он продолжает, и я должна его выслушать.

— Ты знаешь, Мэри, оказывается, человека можно легко разделать, прямо как утку. Отломать руки по суставам. Хрустит точно так же, только громче. Но сначала их повесили.

Он делает тяжелый вдох.

— Когда они уже были сине-красными, их сняли и вспороли, как кабанов, от горла до живота. Выпотрошили всё. Всё, понимаешь? Ты знала, что если у человека вырвать сердце, он еще может сказать тебе что-нибудь на прощание?

Генри делает глоток, а потом поворачивается ко мне.

— Их растащили на куски, как сырое мясо, понимаешь? Отрезали руки, ноги, и под конец оттяпали головы. Столько крови, Мэри, — его голос срывается. — И всё из-за того, что они не были согласны с моим отцом!

Он почти роняет кубок и бросается на кровать, чтобы снова закрыть лицо руками. Я ставлю недопитое вино и подбегаю к нему, чтобы прижать к себе, как он прижал меня, когда я увидела Пуркуа.

То, что видел Генри, было в сотни раз ужаснее, но рядом с ним не было никого, кто мог бы обнять его и сказать: «Не смотри».

Мы сидим на краю кровати, и его голова лежит на моей груди, но в этом нет ничего волнующего. Я просто глажу его спутанные волосы и не представляю,что могу сделать, чтобы ему помочь.

Наконец он поднимает голову и смотрит на меня.

— Как думаешь, они это заслужили?

— Я… я не знаю. Они были предателями.

— Их предательство было в их вере, — горько усмехается Генри. — Вере в то, что первый брак отца был законным. И он не глава церкви. С каких пор людей за это потрошат?

Я не знаю, что сказать. Мне не хочется думать, что все ужасы, которые он видел, произошли только потому, что мою беременную кузину не хотят признавать королевой.

— И знаешь, что, Мэри? — продолжает Генри. — Я ведь еще должен сказать ему спасибо. За то, что он удостоил меня чести представлять его там.

Меня поражает, с какой горечью он говорит о своем отце. Мне казалось, что между ними царит любовь.

— Быть сыном короля непросто, — говорю я банальность.

— Непросто быть бастардом короля. А он ведь мог и не признавать меня, да? Выдать мою мать поскорее замуж, и считался бы я сыном барона Тэлбойза. Жил бы в Линкольншире, где никто бы не спрашивал, откуда такое сходство с королем.

Генри смотрит мне в глаза. Наши лица так близко, что я чувствую его дыхание.

— Я не просил двойное герцогство. Не просил Ирландию.

— Он любит тебя, Генри, — я стараюсь говорить мягче.

— Он любит наличие у себя сына. Хоть какого-то. Родится законный, и я стану обузой.

— Даже тогда он сделает что угодно, если ты все-таки попросишь.

— Я просил тебя. Он отказал.

Я вспыхиваю от этих слов. От его прямоты.

— На Рождество ходил к нему, — говорит он и смотрит мне в глаза. — Думал, что он будет достаточно пьян, чтобы дать нам нормально жить. Чтобы тебя не лапали его дружки. И тебе не приходилось ничего себе доказывать.