Книга Дело о нескончаемых самоубийствах, страница 84 – Джон Диксон Карр

– Вот это мой котеночек! – пророкотал Колин. – Вот так… Достаточно?

– Еще немного, пожалуйста.

– Еще немного?

– Да, пожалуйста.

– Божечки, – пробормотал Свон, в котором первый сокрушительный эффект от «Погибели Кэмпбеллов» перешел во вторую фазу ускоренной речи и возбуждения, – вы, два профессора, теперь в одной команде, верно. Не понимаю, как вам удается. Может быть, споем, никто не хочет?

С блаженным видом, возлежа в подушках, как царь на троне, Колин воздел ружье и начал размахивать им в воздухе, словно дирижируя оркестром. От его баса дрожали стекла.

– «Я люблю девчонку, сла-а-а-авную, сла-а-а-авную девчонку…»

Свон, втянув подбородок в воротник, напустил на себя вид грозный и торжественный. Плавно покачивая бокалом в такт, он прокашлялся, нашел нужную тональность и вступил:

– «Она чиста, как ли-и-и-илия в долине…»

Алана, поднимающего тост за Кэтрин, охватило такое чувство, будто все, что ни делается, – все к лучшему и утро вечера мудренее. Радостное возбуждение от влюбленности, просто оттого, что он наблюдает за Кэтрин, соединилось с возбуждением от крепкого алкоголя. Он улыбнулся Кэтрин, она улыбнулась в ответ, и они оба присоединились к хору:

– «Она сладка, как вереск, сла-а-а-авный ли-и-и-иловый вереск…»

У него был громкий баритон приятного тембра, а у Кэтрин – довольно звучное сопрано. Пение квартета заполнило комнату. Когда тетушка Элспет пришла с волынкой – которую она мрачно протянула Колину и которую тот с готовностью схватил, не прерывая песни, – ей, должно быть, показалось, что вернулись старые времена.

– Чудненько! – покладисто проговорила Элспет. – Чудненько!

Алан Кэмпбелл приоткрыл один глаз.

Откуда-то очень издалека, куда не достигает ни зрение, ни слух, его душа мучительно ползла по подземным коридорам – назад, обратно в тело. В конце концов он пришел к убеждению, что смотрит семейный фотоальбом, из которого на него, в свою очередь, глядит лицо, где-то им уже виденное буквально сегодня…

Тогда он очнулся.

Разлеплять первый глаз было достаточно неприятно. Когда Алан открыл второй, его мозг затопила волна боли и ему пришлось откровенно признаться самому себе: да, вчера он снова перебрал.

Он лежал на спине и рассматривал трещины на потолке. Комната была залита солнечным светом.

Голова ужасно болела, в горле пересохло. Но он с удивлением понял, что чувствует себя совсем не так чудовищно, как в первый раз. Это зародило в нем тревожные сомнения. Неужели он попал во власть адского зелья? Неужели он уже начал привыкать (как говорилось в брошюрах движения за трезвость) к действию этого коварного яда?

Потом им овладело другое чувство, отрадное или безотрадное – смотря с какой стороны посмотреть.

Порывшись в памяти, он не смог выудить ничего, кроме размытых сцен, центром которых был образ Элспет, блаженно раскачивающейся взад-вперед в кресле-качалке под все перекрывающее гудение волынки.

Однако он не был подавлен ни ощущением своей греховности, ни чувством вины или воспоминаниями о каких-то гнусностях. Он знал, что вел себя так, как подобает джентльмену, даже будучиen pantoufles[40]. Убежденность была странной, но совершенно реальной – до такой степени, что он вовсе не дрогнул, когда Кэтрин распахнула дверь.

Кэтрин в это утро, наоборот, выглядела виноватой и затравленной. На подносе она принесла не одну чашку черного кофе, а две. Поставила поднос на прикроватную тумбочку и взглянула на Алана.