Книга Осколки вечности, страница 2 – Ульяна Мазур

Каждый день одинаковый.

Каждое утро — как повтор.

И только иногда,когда ветер задувает в окна, мне кажется, что кто-то шепчет моё имя.

Тихо, из-за зеркала.

Утро.

Я встаю рано, ещё до рассвета. В доме холодно — уголь в камине почти догорел. На подоконнике замерзли буквы, выведенные пальцем: E. Может, кто-то шутил. Может — нет.

На кухне служанка греет молоко, в углу кошка чистит лапы. Я достаю пуанты — старые, стоптанные, с разошедшимися лентами. Мачеха не разрешает тратить деньги на новые, пока не заслужу. В Академии таких, как я, называют «сиротами под крышей богатства».

На улице темно. Луна ещё висит над шпилями церквей. Я иду по мосту к Академии. Под подошвами — лёд. Вода под ним кажется живой: течёт, шепчет, зовёт. Иногда я думаю, что слышу музыку прямо из каналов. Старую, тихую, будто из-под земли.

В Академии сегодня репетиция зимнего бала. Все говорят только о нём — о празднике, на который придут купцы, даже сам лорд Раппенгарда.

Бал — вершина года.

Если тебе удастся станцевать в нём сольную партию, жизнь изменится.

Я стою у зеркала в репетиционном зале и смотрю на своё отражение. Оно чуть бледнее, чем должно быть. И когда я поворачиваюсь — оно задерживается на миг дольше, чем я.

— Вирден, — говорит мадам Ланте, преподавательница. — Ещё раз. И с чувством. Танец — это кровь, не шаги.

Я киваю. Музыка начинается.

Я двигаюсь. Раз, два, три.

Тело помнит, даже когда разум блуждает где-то в морозном тумане. На последнем па я вдруг слышу тихий звон — будто где-то рядом треснул лёд.

Все замирают.

Музыка обрывается.

— Что это было? — шепчет кто-то.

Я не отвечаю. Потому что вижу — в зеркале за моей спиной стоит мужчина. Высокий. В старом мундире. С лицом, похожим на фарфор. И трещина… От глаза до подбородка.

Я моргаю.

Он исчезает.

Но трещина остаётся. Не в зеркале. В воздухе.

Я не верю в чудеса. Но в Раппенгарде чудеса редко бывают добрыми.

Музыка возвращается, гулко, будто сквозь воду. Мадам Ланте хлопает в ладони:

— Ещё раз, дамы. Больше дыхания, меньше жеманства!

Балетные залы в Раппенгарде пахнут потом, мылом и страхом — особенно перед балом. Каждая из нас хочет выйти на сцену в главной партии. Но таких мест — всего одно.

Я двигаюсь точно, как учили. Ни шага в сторону, ни вздоха не в такт. Всё по правилам. Но даже когда я делаю всё идеально, на мне всёравно лежит тень.

— Смотри, — шепчет сзади одна из девушек, — Вирден опять изображает трагедию. Может, Тень снова ей подсказывает движения?

Хихиканье.

Тонкое, колкое, ледяное.

— А может, — вторит другая, — она просто не видит разницы между балетом и похоронным маршем.

Я не отвечаю. Если бы я ответила — это бы только подпитало их. Вместо этого я делаю пируэт, плавно, точно, как будто сама зима помогает мне вращаться.

Пусть смеются.

Пусть завидуют.

Я чувствую взгляды — колючие, как иглы еловых ветвей.

Для них я — странная. Девушка с проклятой фамилией.

Вирден.

Потомок тех, кто торговал душами ради красоты.

Однажды ночью кто-то оставил у моей двери связку старых костяных пуантов. На лентах было выжжено:

Пляши, пока не треснешь.

Я выбросила их. Но иногда кажется, что слышу — как что-то царапает изнутри стен.

— Стоп! — мадам Ланте резко останавливает музыку. — Вирден, вы опоздали в прыжке на полудолю. Всё остальное — бесполезно. Снова.

Я опускаю голову.