Книга Осколки вечности, страница 3 – Ульяна Мазур

— Простите, мадам.

— Простите? — она усмехается. — Вы хотите, чтобы прощали вас так же, как вашу мать?

Слова ударяют сильнее, чем пощёчина. Но я не показываю. Только выпрямляюсь и вновь поднимаю руки.

В зеркале мелькают силуэты. Блестящие корсажи, юбки, отражения — всё сливается в один бесконечный калейдоскоп. Я чувствую — где-то там, между ними, снова он.

Тот, что стоял за моей спиной.

Фарфоровое лицо. Трещина. Пустые глаза.

Я моргаю — и вижу только себя.

— Странная ты, Вирден, — говорит вдруг Летиция, лучшая танцовщица Академии, дочь королевского советника. — Иногда мне кажется, будто ты танцуешь не под музыку, а под чей-то шёпот.

Я смотрю на неё.

— А ты — под звук аплодисментов, которых ещё не заслужила.

Её улыбка гаснет. На миг в зале становится тихо.

— Девочки, девочки, — мадам Ланте хлопает в ладони. — Меньше яда, больше грации.

Музыка снова звучит.

Но внутри — только звон.

Хрупкий, как лёд под ногами.

Когда репетиция заканчивается, остальные девушки смеются, переодеваясь. Сбивают иней с юбок, поливают духами, болтают о подарках, о платьях к балу. Я стою у окна, смотрю, как снежинки оседают на стекле.

— Элианна, — говорит вдруг тихо одна из младших, Лина, — ты… правда видела что-то? Там, в зеркале?

Я поворачиваюсь.Она бледная, с красными руками и глазами, в которых больше тревоги, чем любопытства.

— А если и видела? — спрашиваю.

— Тогда тебе лучше не смотреть больше.

Здесь говорят, что зеркала в Академии — старше самих стен. И в каждом живёт кто-то, кто ждёт, когда его имя произнесут.

Вечером я возвращаюсь домой по мосту. Снег идёт крупный, мягкий. Небо низкое, серое, город светится золотом фонарей. Лёд в каналах потрескивает — будто живой.

Я иду и думаю:

Что, если эта трещина в зеркале — не иллюзия?

Что, если когда-то Тень, заключившая договор с моими предками, просто ждала?

И я — всего лишь продолжение долга, который не был оплачен.

Вдалеке звонят колокола. Город готовится к зимнему балу. А я чувствую — что-то приближается. Что-то, что пахнет морозом и полированным деревом.

И когда я поднимаю глаза — вижу витрину старого антикварного магазина. Там, за стеклом, стоит фарфоровая кукла-офицер.

С лицом, рассечённым трещиной.

Он улыбается.

И будто кланяется.

«Проклятие редко приходит с громом. Оно садится у камина и ждёт, пока ты назовёшь его по имени.»

Вечер опускается на Раппенгард, как бархатная драпировка. Плотный, холодный, с тихим звоном льда за окнами. Дом Вирденов — узкий особняк у самого канала, с лестницами, где скрипит каждый шаг, и зеркалами, в которых отражается слишком много теней.

Я вхожу в гостиную и сразу чувствую холод, не физический, а другой — от слов, которые ещё не произнесены. Мачеха сидит у камина, в сером платье, спина прямая, лицо безупречное. Рядом — отец. Он листает газету, не поднимая глаз.

— Опять поздно, — говорит леди Морвин. — И снова в тех пуантах.

— Репетиция задержалась, — отвечаю я спокойно.

— Репетиция, — она произносит это слово, будто оно что-то грязное. — Думаешь, если будешь стоять на одной ноге дольше других, с тебя смоют имя твоей семьи?

— Довольно, Морвин, — негромко говорит отец. Он не смотрит ни на неё, ни на меня. Только крошечная тень морщины между бровей выдает усталость.

— Нет, не довольно, — она поднимается. — Твоя дочь живёт в доме, где её мать умирает, а она бродит по ночам по мостам, как… —