Книга Пробуждение Оракула, страница 114 – Катерина Пламенная

Год спустя.

Зима в Москве в тот год была не суровой и колючей, а мягкой, обволакивающей, словно стараясь компенсировать прошлогоднюю стужу, принесшую столько боли. Снег падал медленно, большими хлопьями, заботливо укутывая старые московские улочки в белое, искрящееся покрывало. Арбат, обычно шумный и суетливый, в этот предновогодний вечер затихал, превращаясь в черно-белую гравюру, где огни фонарей и витрин создавали единственные пятна цвета.

В «Лавке Судьбы» царила атмосфера, являющаяся полной противоположностью уличной тишине — уютная, живая, творческая суматоха. Воздух был густым и волшебным, как глинтвейн: его слагали ароматы хвои от гирлянд, развешанных повсюду, сладковатый дух мандаринов, витающий от корзин с фруктами, насыщенный запах растопленного шоколада и корицы из кружек, которые держали в руках посетители, и пряный, согревающий запах имбирного печенья, которое Светлана только что вынула из духовки в маленькой задней кухне.

Анна, закутавшись в большой, грубой вязки шерстяной плед, сидела в своем любимом кресле-мешке у импровизированного камина — Алиса нашла какой-то невероятный проектор, который создавал на стене невероятно реалистичную анимацию потрескивающих поленьев, дополненную настоящим запахом жженой ольхи из аромадиффузора. Анна смотрела на это почти магическое пламя, позволяя его гипнотическому ритму успокаивать мысли. Она не просто отдыхала — она наслаждалась моментом. Моментом покоя, который был не передышкой между бурями, а самой тканью ее новой жизни.

За год «Лавка Судьбы» преобразилась из идеи, рожденной отчаянием, в процветающее, живое существо. Она стала не просто успешным бизнес-проектом, что само по себе было чудом, учитывая полную профнепригодность всей команды в коммерции. Она стала местом силы. Местом притяжения для самых разных людей. Сюда приходили не только за уникальными, сделанными с душой подарками — картинами, свечами, украшениями, травяными сборами. Сюда приходили за атмосферой. За тем чувством принятия и тепла, которое излучали стены, помнящие боль и радость своих создателей. Сюда приходили погреться душой.

В дальнем углу мастерской, за большим дубовым столом, заваленным обрезками бумаги, банками с краской и кистями, царила Елена. Ее правая рука, та самая,что была искалечена пулей Орлова, все еще иногда давала о себе знать ноющей болью при смене погоды, но в остальном это был снова грозный и точный инструмент художника. Путь реабилитации был долгим и мучительным. Были дни, когда она в ярости швыряла на пол незаконченные холсты, не в силах вынести дрожь в пальцах или тупую боль в сухожилии. Были ночи, когда она плакала от бессилия, считая свою карьеру законченной.

Но Елена не была бы собой, если бы сдалась. Она переучилась. Ее техника изменилась, стала более экспрессивной, менее детализированной, но оттого лишь более мощной и эмоциональной. Сейчас она, как генерал перед боем, командовала группой восторженных подростков, пришедших на мастер-класс по созданию «абстрактных открыток-исповедей».

— Не бойтесь грязи! — гремел ее голос, заглушая тихую фоновую музыку. — Если краска потекла не туда — это не ошибка, это ход мысли! Превращайте кляксы в планеты, в пятна на шкуре невиданного зверя! Выражайте не форму, а чувство! Злость? Пусть будет рваный мазок черного! Радость? Залейте все желтым! Любовь? Ну, с любовью вы уж сами разберитесь, я в этом не спец!