Книга Охота на волков, страница 171 – Валерий Поволяев

– А-а-а! – задергавшись от боли, во всю мочь закричал Бобылев. Он еще не понял до конца, что произошло, но собственный организм его, много раз мятый-перемятый, видевший почти все, кроме могилы, уже почуял опасность и подсказывал Бобылеву, что дело – табак, все может кончиться плохо. – А-а-а! – сам по себе выдавился из Бобылева новый крик и погас.

Боль, возникшая поначалу, исчезла. Да и не боль это была вовсе, а что-то похожее на ожог, будто он головой, затылком приложился к раскаленному металлу.

Винт мотора взрезал лодку, сделал в ней большую дыру, из которой залпом, одним махом выбило весь воздух, и лодка, разом сделавшись неповоротливой, очень тяжелой, пошла ко дну, а в ней, словно кусок колбасы, засунутый в разрезанную пополам булку, – Бобылев.

Он попробовал закричать снова, призвать на помощь – ведь на лимане, кроме него, были еще охотники, их выстрелы были хорошо слышны, они находятся где-то неподалеку, может быть, совсем рядом и человека в беде не бросят, но голоса не было – голос вдавился внутрь, раздавленный ужасом, приплющился к позвоночнику.

Бобылев задергал беспорядочно руками, пытаясь освободиться от обернувшей его лодки, но его словно бы спеленало веревкой, что была проложена по всему борту лодки, одна рука, которой он схватился за посеченный затылок, оказалась вдавленной вместе с затылком в резину, и он никак не мог ее освободить, другая была плотно прижата к телу – ее также облепило сырой резиной. Бобылев шел ко дну вместе с лодкой.

Он рванулся еще раз, закричал что было мочи, но собственного крика опять не услышал, вместо него раздалось немощное бульканье, сопровождаемое сипением, и все.

Мотор, который уже должен был бы валяться на дне, повис на бензиновом шланге, тянул лодку вниз, как тяжелое рыбацкое грузило…Бобылев рванулся еще раз, рывок был отчаянным, но в ту же секунду хватил полным ртом вонючей холодной воды и неожиданно угас: у него совсем не осталось сил для сопротивления.

В голову пришла мысль, которой Бобылев боялся: а как же чувствовали себя люди, которых он убивал? Что ощущали они, глядя в черный безжалостный глазок полусамодельного безотказного пистолета лапиковской конструкции? Какая боль, какая тоска возникали у них внутри?. Ну хоть кричи невольно: «Простите!» – а как кричать, когда голоса по-прежнему нет? Надо было бы Богу помолиться – ведь конец приходит, а на тот свет надо удаляться с молитвой, – но Бобылев не знал ни одной молитвы.

Он подергал ногами – ноги оказались свободны, тело его легло в «бутерброд» под углом, ноги лодка не спеленала, не зажала их, и Бобылев, почувствовав, что есть возможность схватиться за соломинку, одну-единственную, брошенную ему, что было силы замолотил ногами в воде.

Но лодка с мотором была тяжелее и как Бобылев ни работал ногами, его все-таки продолжало волочь на дно. Рот был забит обрывками осклизлых растений, водой, перед открытыми глазами стремительно проносилась розовая, словно бы чем-то освещенная муть, он понял, что наступают последние миги его жизни, и замолотил ногами еще быстрее, из последних сил. Увы, все было бесполезно.

Он попытался выдрать из-под головы правую руку, которой зажимал рану на затылке, но рука словно бы срослась с головой, став ее придатком, как и левая рука, склеившаяся с телом, также ставшая придатком, – не оторвать. Бобылев ошибочно считал, что он не подвержен страху, но он, мясной и костяной, был подвержен ему очень. Как, собственно, и все нормальные люди.