Онлайн книга «Охота на волков»
|
– Неплохо. – Прокурор не удержался, насмешливо хмыкнул. – А вот в гостинице, где Шотоев номер уже больше года снимал, – хоть шаром покати. Только одежда, бритва, две книжки – обе, между прочим, по уголовному кодексу, тапочки и две бутылки белого вина в холодильнике. Все свое богатство он перетащил к Галине Цюпе. Хотя в Чимкенте у него осталась жена и трое. – Головков умолк, сощурился, неожиданно присел и потянул за рукав Лысенко: – Вот он! – Кто? – Да Бобылев. На крыльце дома появился. Момент, когда старуха Карпова приходила в дом Андрианыча, Бобылев засек. Засек сквозь чуткий, очень непрочный сон, какой бывает только у зверей, – он слышал бормотанье двух старух во дворе, голос Андрианыча, засек тихий голос Розы, звуки эти не обеспокоили его, окончательно он проснулся от тишины. В доме неожиданно установилась болезненно тревожная, опасная, осязаемая, словно боль, тишина, с такой тишиной Бобылев был знаком, он мог помять ее пальцами, словно ткань. Приподнявшись, Бобылев привычно выглянул: такой кладбищенской тиши в доме еще не было. В окно – на улице никого, только петух мирно дремлет, стоя на одной прочной мускулистой ноге, Бобылев перевел дыхание – воздух подступил к глотке почему-то изнутри, запер горло прочной пробкой, сердце застучало усиленно, громко. Бобылев проворно скинул ноги на пол. Поймал пальцами ног сделавшиеся вдруг непослушными, увертливыми тапочки. Спал он в брюках – в этот раз лег спать, почти не раздеваясь, в брюках и в рубашке, оставив на всякий случай гранату на поясе, – поэтому время на штаны тратить не пришлось, – так в рубахе и в штанах, в тапочках выскочил на крыльцо. Сделал стойку, огляделся – ничего вроде бы подозрительного. Тогда почему же так оглушающее сильно колотится сердце? Бобылев попытался успокоиться, прижал одну руку к шее, помял пальцами жилы, которые почему-то дрожали, будто он угодил под удар электричества – никогда такого с ним не было, оглянулся и, всматриваясь в темноту сенцов, позвал хриплым шепотом: – Андрианыч! Роза! Нет ответа. Бобылев понял, что в доме он остался один. Может быть, еще негритянистый Розкин малец, который беззаботно сопит в своей кровати, и все. – Андрианыч! Роза! Вновь никакого ответа. Состояние некоего липкого парализующего возбуждения не проходило. Бобылев подтянул штаны с брякнувшей на поясе «лимонкой» и торопливо побежал по деревянным сходенкам, проложенным от крыльца к деревянной будке с остроугольной крышей и кокетливым сердечком, вырезанным прямо в середине двери. В уборной он быстро справил малую нужду и едва ли не целиком втиснув лицо в широкое, вырезанное щедрой рукой сердечко, начал внимательно оглядывать округу. Беспокойство не проходило. Было уже довольно светло, край неба окрасился яркой переливчатой желтизной, еще минут пятнадцать и начнет подниматься солнце. На хуторе по-прежнему было тихо. Даже петух и тот изменил самому себе – не кричал, не славил зарождающийся день. Бобылев подумал о том, что осенняя пора, особенно такая, как эта, поздняя – самая благодатная, безмятежная: старые заботы кончились, новые еще не начались, можно и в кровати понежиться, и водки принять с утра, хотя ни того ни другого не было: и в постели не нежились, и водкой если и баловались, то во второй половине дня и, главное, – в меру. |