Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 102 – Евгений Бочковский

В этот момент она тоже узнала меня и остановилась. К своему удивлению, я увидел в ее взгляде ту же растерянность, какой встретила меня миссис Форрестер, только еще более густую и яркую. Помешкав секунду и преодолев то ли робость, то ли нежелание, она подошла и поздоровалась, но в глазах ее вместо дружелюбия ясно читался вопрос. Видел ли я, и если видел – понял ли что-нибудь? Прочтя на моем лице удивление, она отвела глаза, и после этого мне уже ни разу не удалось привлечь их к себе. Мы заговорили, но все слова выходили ненужными, неуместными, не теми. Боясь не удержаться и спросить про то единственное, что сейчас значило для меня всё, я говорил о чем угодно, а она нехотя, будто по принуждению отвечала. Между нами на ровном месте вдруг возникло странное тяжелое отчуждение, хотя я мог бы поклясться, что сам никак не содействовал этому. Родная Мэри стала чужой, и если я неумело и больно бился об эту стену, то она не только не пыталась ее преодолеть, но с испугом затравленной беглянки от меня за нею пряталась. Я окончательно растерялся, и у меня тоскливо заныло под горлом.

Мы зашли в дом. Миссис Форрестер, увидев нашу дружную подавленность, догадалась обо всем и мгновенно вступила в новоиспеченное общество невротиков. В полном составе оно проследовало в гостиную, чтобы заняться привычным ритуалом последних дней. Каким же мучением стала для всех нас эта, так сказать, беседа! Мэри молчала и напряженно улыбалась, а я с болью смотрел, какой виной и чуть ли не стыдом исполнена ее улыбка. Улыбка той, кто не только ни в чем передо мной не провинился, но и одарил мое не слишком осмысленное существование подлинным счастьем, превратил последние дни в лучший период моей жизни. Миссис Форрестер, дабы придать хоть какую-то живость нашему унылому, словно первый послепохоронный час, общению, взвизгивала громче прежнего, хотя я меньше, чем когда-либо, добивался подобной реакции. На фоне полного отсутствия живописуемых ужасов эти ее вскрики на ровном месте и при полном молчании остальных вызывали только еще большую неловкость. Наконец я не выдержал. Пора прекратить этот изуверский спектакль: мое присутствие терзает душу самого дорогого мне человека. Я откланялся и с горечью увидел, как обе женщины вздохнули с таким наслаждением, будто вкуснее воздуха их легкие никогда прежде не знали.

Выйдя на улицу, я остался у входа и осмотрелся. Окна всех комнат, где обитал покинутый мной маленький женский мирок, выходили на противоположную крыльцу сторону. Значит, и пустырь им не будет виден. И тот дом.

Я посмотрел на него снова. Что там? Какая кроется тайна, чей ледяной поток обдал нас холодом даже в уютной, оклеенной цветочными обоями гостиной? Это не мое дело, твердил я себе и в то же время чувствовал, что должен влезть в него. Что всунуть нос в то, что меня не касается, в данном случае будет не просто позволительно, но и крайне необходимо, жизненно важно. Если я спрячусь за приличия, не предприму ничего и буду только тактично вздыхать в лучших традициях безупречно воспитанного человека, мое малодушие приведет к тому, что этот страшный (в чем я уже не сомневался!) секрет погубит чудесную нить нашей нежной взаимной привязанности. Не всегда следует держаться джентльменства, иногда нужно проявить строптивость, буйный дух, мужланство, наконец!