Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 109 – Евгений Бочковский

– Уж не знаю, инспектор, радоваться ли тому, как вы работаете, или возмущаться. Что ж это получается? На тот момент, когда вы обещали мне ознакомиться с делом, Симмондс уже вовсю мотался в Норвуд и снабжал вас сведениями, а вы помалкивали? Хотели отшвырнуть Джонса?

Далее суперинтендант поинтересовался, по какому праву я считаю возможным самому определять, когда и при каких обстоятельствах доносить до руководства информацию, и напомнил мне, что я не частный сыщик, чтобы иметь свободу в таких вопросах, что мне платят жалованье из казны и что это накладывает на меня обязательство полностью отчитываться о проделанной работе, а не «делиться» ее результатами по своему усмотрению. Еще он добавил, что не видит пользы в том, чтобы отстранить меня от участия в деле сейчас же (в этом месте я посмотрел на него с искренней благодарностью), но после его завершения на мой счет им будет подан рапорт главному констеблю. И заключил, что не удивится, если с таким отношением к своим обязанностям мое положение будет поставлено под вопрос.

Мне пришлось срочно спасать это самое положение, заверяя Бартнелла, что такое мое поведение было вызвано опасением еще больше уязвить много раз задетое самолюбие Джонса и создать тем самым нездоровый дух соперничества и связанную с ним суету, которая лишь повредила бы нормальной работе. Естественно, мои слова не произвели на него никакого впечатления.

– Не думаю, что такое объяснение может хоть кого-нибудь удовлетворить, инспектор. Во всяком случае, не меня. И запомните, однажды это добром для вас не закончится.

Дверь снова отворилась, и на пороге, свистя одышкой, возник тот, заботы о чьем душевном равновесии вызвали такой скепсис в черством сердце суперинтенданта. Инспектор Джонс привез Тадеуша Шолто.

Из дневника доктора Уотсона

Наконец я пересек пустырь и вышел на дорогу. Теперь от загадочного объекта меня отделяло меньше десятка ярдов утрамбованной полосы из гравия. Странно, что за весь свой путь я, не отрывая глаз от дома, не подумал изучать его в практическом смысле. Меня захватило особенное мистическое чувство. Пытаясь еще на расстоянии проникнуть в тайну зловещего чертога, я стремился ощутить сам дух этого места. Мой взгляд искал какого-то общего впечатления, подсказки интуиции, и я не всматривался в не интересующие меня детали. Ощущение чего-то недоброго и настороженного во многом исходило из расположения дома. То, что он стоит в таком отдалении от дружной толпы разномастных построек Лоуэр-Камберуэлла, таило неясную молчаливую угрозу, словно это был замок злого колдуна, жилище вызывающего неприятие и страх отшельника, изгнанного или гордо удалившегося от чуждой ему незатейливой обывательской среды для своих тайных дел.

Подойдя ближе, я заставил себя очнуться от дурацкого наваждения. Как нелепо заниматься подобной чепухой, вместо того чтобы обрести собранность! Для начала постучу в дверь. Возможно, она откроется. Я пытался припомнить, задержалась ли Мэри у выхода, чтобы запереть дверь. Или ее запер кто-то другой? Или она не заперта вовсе? Я осторожно потянул за ручку, затем толкнул, но дверь не поддалась. Что дальше? Если я позвоню и мне отворят, состоится, вероятно, непростой разговор. Или наоборот, чересчур простой и короткий, если мне велят убираться и не морочить голову всякими глупостями. Это если я спрошу глупость, а если нет? С четверть часа я топтался перед крыльцом, мучительно сочиняя какую-нибудь подходящую не ерунду, но ничего не выходило. А ведь в голове у меня вполне достаточно дельных и интересных мыслей, но все они как-то не очень соответствовали случаю, и я не мог быть уверен, что тот, кто появится, захочет и сумеет их оценить. А главное, как после пространного вступления перейти к насущному? Как от соображений насчет погоды или рассуждений о преимуществах консерватизма во внешней политике, пусть даже и охотно разделенных, перебросить мостик к Мэри Морстен? Не лучше ли уж тогда его перебросить сразу же? Сказать, что отсюда около часа назад вышла молодая женщина. Уверенно утвердительно, чтобы видели, что я знаю, и не юлили. И что? Вполне себе не юля, на меня посмотрят с удивлением или выжидающе, к чему это я веду. Но в любом случае будут молчать. Если я тоже замолкну, воцарится молчание, и в таком случае чересчур простого и короткого разговора точно не избежать. Ладно, тогда я скажу, что хотел бы знать… На каком основании, спросят меня. На том, что это моя невеста. Что будет неправдой, и возможно, об этом здесь осведомлены. Значит, так рисковать нельзя. Ладно. Эта женщина – моя знакомая, и у меня создалось ощущение, что ей здесь нанесли обиду или, по крайней мере, испортили настроение, потому что она вернулась отсюда сильно не в духе. Однако мне тут же пришлось признать, что настроение у Мэри испортилось, когда она увидела меня, а до этого она была очень даже в духе, то есть выглядела весьма спокойной и умиротворенной. Я бы даже сказал, что ее лицо было непривычно лучезарным. Точно-точно! Теперь я припомнил. Такого простого безмятежного счастья я никогда в ней не видел. Конечно, она радовалась моим приходам, нередко смотрела на меня с интересом и всегда приветливо. Мною были зафиксированы и занесены в бюллетень всевозможные выражения ее живого, как оказалось, лица. Но то сияние, которое она вынесла в себе из этого чертова дома, не выпало на мою долю ни разу. И это выражение стоило всего вместе взятого положительного из моей копилки. Потому что оно означало неподдельную нежность. Так и выглядит любовь. Настоящий глас сердца, вырвавшийся наружу. Молчаливый, но такой пронзительный, словно солнечный луч, пробившийся сквозь завесу туч. Меня осенила ужасная догадка. Неужели тут проживает ее возлюбленный? Тогда понятно, что мое появление могло вызвать только досаду. Мне стало горько. Зачем же она тогда скрывала это от меня? Это же нечестно – так распалять мои чувства и надежды!