Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 207 – Евгений Бочковский

Нет, он не станет этого делать. С назойливостью полиции он смирился как с неизбежным злом, а в остальном его всё устраивает. А если я попрошу оставить такой автограф специально для меня в знак дружеского расположения? Шолто улыбается, так как способен оценить шутку даже в безнадежном положении. Пусть инспектор не сомневается – его расположение к нему самое дружеское. Оно столь горячее, что он готов задушить инспектора в своих объятиях. Но всё равно он не будет писать. Потому что это означает поражение, а капитулировать не в его правилах. И еще потому, что осознание не всегда означает приятие. Ему до сих пор не верится, что он попался так невозможно глупо. Легенда о калеке казалась такой заманчивой еще и оттого, что являлась собственным изобретением и не была лишена остроумия, и он не устоял. Что может быть обиднее единственной ошибки? Только бережливость Мэри Морстен. Эта ее привычка хранить даже самые скромные бумажки погубила его окончательно, хотя, возможно, мы обошлись бы и без помощи мисс Морстен, если б кто-нибудь из знакомых Тадеуша отыскал и предоставил бы нам что-нибудь подобное. В любом случае, не будь у нас обоих образцов, уверен, мой собеседник с присущей ему находчивостью выкрутился бы и как-то объяснил отличие своего почерка от всего, что осталось написанного рукой несчастного Тадеуша Шолто, сославшись на что угодно – психическое истощение, горе от утраты близкого человека, помешательство при виде сокровищ и смерти… Но как объяснить разительное сходство того же почерка с другой рукой, если ее обладатель уже в могиле?

Впереди хитреца ожидала процедура вступления в наследство. Ему пришлось бы заполнить массу документов. Никто бы не обратил внимания. Никто, в том числе и мы. Возможно, каким-то чудом это проглядели бы и в Норвуде, если б Сэйбр спрятал выданное ему заявление Шолто, не взглянув на него, а сам Шолто написал бы свой протест против эксгумации тела брата позже, чтобы обе бумаги не оказались ненароком одновременно под чьим-нибудь взглядом. Но он благоразумно решил не рисковать. А сейчас… Конечно, никто не может заставить его это сделать, но как долго можно продержаться таким образом? Отказ от экспертизы фактически означает признание вины.

Дверь отворяется. Теперь уже Бартнелл навещает меня. Я не пытаюсь угадать, как продвигаются его дела со Смитом. Специально для него, чтобы всё стало ясно без долгих объяснений, я задаю последний вопрос:

– Итак, мистер Шолто: ваше полное имя?

Сузившиеся глаза шефа приходится видеть нечасто – обычно он их таращит. Видимо, это следствие исключительной ситуации. Полное значит подлинное, потому что фамилия не составляет тайны.

– Меня зовут… – откашлявшись, он продолжает увереннее, словно речь идет о выплывшей на свет шутке, простительной за давностью: – Бартоломью Джозеф Шолто.

– Вы?! – восклицает шеф. – Барт Шолто?!

– Да.

– Значит, покойник…

– Разумеется, мой брат Тадеуш. Надеюсь, хоть в этом вы не ждете от меня сюрпризов?

Невероятно, но и после этого признания он не сдается. Да, он не тот, за кого себя выдавал, но он не убийца. Версия, которой он одарил нас в прошлый раз, переделывается на наших глазах. Нам предлагается поверить почти всему, что уже было озвучено в том же беззастенчивом стиле двумя днями ранее, кроме одного. Естественно, речь о поездке к Смиту.