Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 235 – Евгений Бочковский

– Брата или стакан? – мрачно шутит Бартнелл. Впрочем, сарказм его не лишен смысла. Шеф уже понял, кто сидит перед нами. Педантичность Шолто такова, что и не угадать, какой из падающих объектов – человек или предмет утвари – должен был вызвать у него большее беспокойство. Распластанное тело и разбитый стакан, будучи для него равноценными признаками сломанного порядка, одинаково претили его аккуратности. Тем более что осколки с остатками яда представляли для него серьезную опасность. В подтверждение этого Шолто без намека на обиду или встречную иронию абсолютно серьезно пояснил, что подхватил слабеющего брата и усадил его в кресло, откуда тот смотрел на него как ребенок, жалобно и с испугом.

Далее последовали самые тяжелые моменты рассказа Бартоломью Шолто. Он подробно описывал, как умирал его брат, и такое обстоятельное повествование со старанием не упустить ни одной детали у людей чувствительных вроде Грегсона вызвало бы дурноту. Да и у меня оброненная им фраза про «неприятный вкус» не выходила из головы всё то время, пока он описывал мучения и ужас жертвы, поплатившейся за свою доверчивость, хотя я понимал, что рассказчик просто желал быть понятым правильно и не догадывался, какое впечатление оставляет своей дотошной манерой. Агония Тадеуша затянулась. Его вырвало, и убийца испугался, что большая часть яда не успела попасть в кровь и придется прибегнуть ко второй попытке. Еще он опасался, что подобрал не все до единого осколки стакана и что следы рвоты, как тщательно он ни постарался их устранить, могут быть впоследствии обнаружены. Так что моя догадка с креозотом оказалась верной.

Он признался, что тем вечером в кабинете совершенно потерял счет времени, ощущение его всегдашнего темпа. Ему казалось, что удерживать умирающего Тадеуша пришлось целую вечность. На самом деле на это ушло около получаса. Несчастный с первых секунд лишился сил и возможности говорить, поэтому, даже если догадался, что с ним проделал его брат, не имел возможности ни поднять тревогу, ни попытаться вырваться. Понял ли Тадеуш, какая ему уготована судьба? Бартоломью упоминал о его безграничном доверии как о слабости, которой глупо было не воспользоваться. Отношение его к брату было однозначным. Он вообще на всё смотрел однозначно. Не являлся ли такой взгляд на вещи в какой-то степени причиной трагичного финала его судьбы? Он не кровожаден, его деяния совершены из некой оправданной в его понимании необходимости. Сам он уже не сомневается в том, что его ждет. Самое страшное испытание духа, последнее в его жизни. Духа ему не занимать.

Следующий вопрос касался письма Тадеуша мисс Морстен. Здесь тоже многое нуждалось в пояснении.

– Естественно, я бы воспротивился, если б узнал, что он собрался поставить ее в известность. Но Тадеуш успел на радостях послать письмо дочери Морстена сразу, как только получил мою телеграмму. О чем и сообщил мне, когда приехал в Норвуд. Я был обескуражен, но отменять задуманное было поздно – Смолл уже нанял Смита. Я вовремя сообразил, что мне придется встретить ее вместо брата, поэтому, прежде чем подступиться к нему с ядом, тщательно расспросил о содержании письма. Про время и место встречи, куда и отправил нанятого мною в тот день кэбмена.

– Так это не был слуга вашего брата?