Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 84 – Евгений Бочковский

Холмс всё же начал замечать неладное, потому как тоже был вынужден, пусть и ненадолго, возвращаться на Бейкер-стрит, чтобы восстановить силы. Его порядком удивило, что я не бросаюсь к нему с расспросами по поводу его успехов. Действительно, такое равнодушие еще недавно показалось бы и мне чем-то невероятным, однако мечтательная задумчивость о своем, по-настоящему личном, вызвала естественную рассеянность ко всему прочему, и эта же рассеянность, помешав мне осознать всю оскорбительность такого поведения, привела к тому, что я даже не попытался хотя бы изобразить интерес. И всё же поначалу Холмс не в полной мере осознавал мое перерождение и потому охотно и незлобно надо мною подтрунивал.

– Признайтесь, Ватсон, вы тоже начинаете вовлекаться в «это». Надо подумать, как будет лучше: сберечь вашу голову в прохладе рассудка или позволить вам вспыхнуть. Возможно, второе наполнит вас искренностью в глазах нашей компаньонки. Кстати, заметьте, она тоже Мэри. Может, в этом имени для вас есть какой-то особый смысл?

Его слова вернули меня в те времена, когда всё только начиналось. Действительно, роковое имя. Хотя в день знакомства с Мэри Морстен, вспомнив о Мэри Сазерлэнд почти тут же – едва мы принялись своеобразно делить меж собой приз, спихивая друг другу лакомый кусок, – я всё же был бесконечно далек от такого вывода. Тем не менее указание на «особый смысл» выглядело издевательски. Он не возник бы в принципе, если бы Холмс еще тогда не взялся выкручивать мне руки. Да, я угодил в сети, но расставлены они точно не Мэри, вот уж кто почти вызывающе далек от кокетства. Принуждение к связи пробудило еще не желание этой связи, но опасливое любопытство, а затем подоспела эта странная цепь поступков, фраз-ловушек, а главное – последствий, что заменило в некотором роде опьянение чувством в положении, когда чувства еще не было, но чуялось – или чудилось – его предвосхищение. Не исключено, что Холмс просчитал всё заранее и взялся подтрунивать надо мною, чтобы завести мою целомудренную натуру. Если это был осознанный ход с целью раздразнить, то он добился своего. И теперь я не знаю и сам, благодарить его или упрекать, в любом случае я уже скован несвободой. Плохо, однако, что я больше поглощен фантазиями о том, как всё будет, чем рачительностью, желанием предусмотреть и подстраховаться, чтобы путь к этому «будет» сложился благополучно. Мне легче, хоть и не факт что приятнее, предполагать волю рока – и себя, а может нас с Мэри, в его власти. Любой итог, лишь бы он выглядел предопределенным, начертанным судьбой. Любой вкус вина, пусть только оно кружит голову, а я буду мечтать и вздыхать о фатальной замкнутости, из которой не выбраться. Она мне ближе рационального плана, которому вполне по силам обеспечить счастливый финал. Когда я успел отравиться этими пустыми пышными грезами, увидеть привлекательность такой игры? Мечтатель, мечтающий в числе прочего быть помощником рационалисту… Не потому ли всё выходит так нелепо, что я, как никто другой, далек от Холмса? Не пришло ли время признать, что мы – противоположности того типа, что не складываются, не дополняют, а сталкиваются и сбивают друг друга и себя с толку? И что в таком случае нас сблизило?

Пытаясь в последний раз убедить себя, что голова моя всё еще сохраняет ту самую спасительную прохладу рассудка, на которую напирал Холмс, я вновь засвистел тем самым мотивчиком, что уже пришел мне на ум, когда я разглядывал через окно вывеску булочной. На что Холмс не преминул с ехидством указать мне на осечку сознания, угадав мелодию листовского ноктюрна, служащего многие годы гимном надежды бедным влюбленным, терзаемым неопределенностью ранней стадии (в отличие от счастливчиков, добравшихся-таки до финальной церемонии, чьи заботы уже берет на себя Мендельсон). Более комичного и слащавого развенчания аскетического одиночки, коим я, наставляемый примером друга, себя мнил, было трудно себе представить, и с того момента Холмс стал внимательнее приглядываться ко мне.