Онлайн книга «Яд, порох, дамский пистолет»
|
– Чем вы занимаетесь, Алексей Фёдорович? – Я хирург, служу в лазарете имени императрицы Марии Фёдоровны, – второй раз за вечер сообщил Алексей. – Вы лечите людей? – Лечу. – И они после этого не умирают? Алексей удивился. Но Вельская уже не улыбалась, вопрос задавала серьёзно, с лёгким напором. – Почему же… умирают. В свой срок. Вельская прищурилась: – И вы спорите с этим сроком, господин Эйлер? – Я… не знаю. Просто пытаюсь помочь. Делаю то, чему меня научили. Но конечный результат всё же определяю не я. – А кто же? – Тот, кто знает срок. Тот, кто решает, будет ли этот человек жить дальше. – Но, если вы не вмешаетесь, человек умрёт вероятнее? – Этого я сказать не могу. Я вмешиваюсь, чтобы я сам мог дальше жить. Вельская помолчала, по-прежнему внимательно разглядывая лицо Алексея. – Хороший ответ. Вы умны. – Спасибо. А вы, по всей видимости, прямолинейны. Вельская улыбнулась и согласилась: – Есть такой грех. – Почему вы променяли своё выступление на ролики? – Алексей ужаснулся бы собственной бесцеремонности, если бы не усталость и боль в ноге. Вельская взглянула на него с интересом. Для неё, привыкшей к почитанию, прямые вопросы были редкостью. – Вы видели этих людей? В кабаре? Я не захотела делить этот вечер с ними. Оставила его себе. Вас удовлетворяет такой ответ? Алексей кивнул. Вельская повернулась к толстяку и поинтересовалась: – Как ваше сердце, Андреа? Осталось на месте? Видите, я подбила нам доктора. Толстяк, поднимаясь со скамьи, добродушно проворчал: – Моё сердце ни один доктор не вылечит. Часть я давно потерял, а вторая хранится у вас, Анна Юрьевна. Вельская подняла глаза на Алексея и шепнула: – Андреа у нас романтик! Толстяк подошёл к Алексею, снял с головы котелок и протянул круглую ладошку: – Андрей Давидович Туманов, страдающий паладин[57]и концертный директор величайшей из певиц. Алексей осторожно пожал ладонь толстяку. Несмотря на чрезмерную тучность, господин Туманов не производил отталкивающего впечатления. Большое круглое лицо с широкими, почти соединяющимися бровями выглядело добродушным, вероятно, из-за ласковых прищуренных глаз. Тщательно зачёсанные назад волосы держались за счёт бриолина[58], и причёска Туманова не пострадала ни от бега, ни от котелка, который он то снимал, чтобы промокнуть пот на лбу, то снова надевал. Полные губы смешно пришлёпывали, будто толстяк продолжал говорить, даже когда не произносил ни звука. Говорил же Туманов с характерным южным акцентом, старательно избегая неправильностей в речи. – Простите, уважаемый, я подставил вас под удар, но я всегда боюсь, что Анна Юрьевна упадёт и ушибётся. Она ведь совершенно безрассудна! Судя по экспрессии[59], с которой он это произнёс, при падении Анна Юрьевна должна была разлететься вдребезги. Вельская засмеялась и очень по-простому, с дружеской нежностью, прислонилась к круглому плечу Туманова. – Пойдёмте домой, Андреа, я устала. Концертный директор тут же встрепенулся и принялся за извозчика, причитая, что зря они отпустили автомобиль и что такой даме не пристало ездить в наёмном экипаже. Пока он суетился, Алексей, опасаясь, что Вельская исчезнет так же неожиданно, как появилась, проговорил: – Анна Юрьевна, не хотели бы вы выступить в нашем госпитале? Возможно, солдатская публика понравится вам больше, чем господа из кабаре. |