Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 69 – Маурицио де Джованни

Всем показалось, что эта немая сцена продолжалась очень долго. Наконец, Гарцо отдышался и заговорил снова:

— Я не говорю, что… разумеется, вы знаете, что делаете. Но все же я полагаю, что имею право просить вас, чтобы вы, когда имеете дело с… некоторыми особами, проявляли хотя бы минимум… в общем, я ваш начальник, черт возьми! Вы делаете разные пустяковые глупости, а страдаю от этого я! Герцог болен, говорю вам это снова. Но у его сына прекрасное здоровье, и он бывает… он имеет друзей на самом верху. На самом! И пресса… она остается сильной и после новых постановлений.

Но сегодня Ричарди не мог пожалеть Гарцо: слишком много всего случилось за этот день.

— Меня совершенно не интересует могущество прессы. Даже если убийца герцогини — директор газеты, я приведу его к вам в наручниках. А потом ваше дело решать, что с ним делать. Это моя обязанность. Это я должен сделать и сделаю. Теперь я могу уйти?

У Гарцо на шее, как раз над галстуком, было большое красное пятно. Оно всегда появлялось, когда две равные по мощности, но противоположные по направлению силы не позволяли ему ничего сделать. В данном случае ему, с одной стороны, хотелось отстранить Ричарди от расследования и вкатить ему хорошее дисциплинарное взыскание; но, с другой стороны, начальник управления требовал, чтобы он быстро раскрыл убийство герцогини ди Кампарино, о котором не переставая говорил весь Неаполь. Разумеется, вторая сила, более удобная для карьеры Гарцо, одержала победу. Но перед тем, как отступить, он исполнил свой каприз — выпустил в подчиненного последнюю словесную стрелу:

— От человека, который не живет, невозможно ожидать чуткости в обществе. Делайте, как считаете нужным, но я вам клянусь, что если вы не раскроете это дело, то понесете наказание, о котором сейчас говорили. И оно будет тяжелым.

Сказав это, Гарцо шевельнул ладонью, словно отгонял муху. Майоне сделал шаг вперед: возможно, он, наконец, нашел, на ком сорвать свою злобу на голод, жару и торговца фруктами. Ричарди положил свою ладонь ему на руку, и оба вышли из комнаты. Понте тихо закрыл за ними дверь.

Лючия любила гладить и представлять себе в это время лица и движения мужа и детей. Водя утюгом по складкам одежды своих любимых, она как будто ласкала их самих.

Но сегодня было уж слишком жарко. Струи воздуха от раскаленных углей, которыми был наполнен утюг, скользили вдоль мокрой от пота руки и обжигали кожу. Обрызгивая рубашку Рафаэле водой из тазика, Лючия вздохнула, потом проверила, крепко ли держится пуговица на уровне живота, и покачала головой: придется укреплять. У Рафаэле еще есть маленькое брюшко, но постепенно жир сойдет.

При мысли о муже она улыбнулась: после стольких прожитых с ним лет ей по-прежнему всегда было приятно думать о нем — может быть, теперь даже приятней, чем раньше. Вытирая пот со лба, она спросила себя: как могла даже из-за ужасного горя, в котором жила эти последние годы, забыть, до чего сильно любит своего мужчину и насколько вся ее жизнь зависит от него. Она подумала, что, пренебрегая любимым, могла потерять его, и ощутила укол острой боли. Сколько женщин захотели бы его, такого красивого и доброго!

Она ласково провела рукой по рубашке, расправляя ладонью последнюю складку под воротником, и подумала: «Я жена! Глядите на него, но не трогайте, иначе я вам выцарапаю глаза!»