Книга Сборщики ягод, страница 53 – Аманда Питерс

– Джо, я съезжу быстро домой за мамой. Я отвез ее отдохнуть, но, сам понимаешь, если я не верну ее сейчас, она мне никогда не простит.

Прежде чем уйти, отец коснулся своей теплой рукой моих холодных пальцев. Должно быть, я снова заснул, потому что, когда открыл глаза, в кресле у кровати сидела мама, щелкая вязальными спицами в такт с пульсометром.

В местной больнице я пролежал шесть недель, пока не сняли гипс и швы и дыхание наконец не перестало причинять боль. Мама сидела со мной с восхода до заката. Она читала мне вслух книги, оставленные родственниками пациентов в приемной. Когда силы ко мне начали возвращаться и кожа снова стала коричневой, а не красно-сине-желтой, мама принялась напоминать мне, что все это результат того гнева, что расцвел у меня в сердце после гибели Чарли. Мама говорила о моем гневе как об отдельном существе, от которого следовало избавиться, выселить, как беспокойного жильца. После того как врачи объявили, что я буду жить, папа с Беном отправились в лес водить богатых людей на охоту. Они привозили мне ежевичное варенье и лосиное жаркое от тети Линди.

– Тетя просила тебе передать, чтобы вел себя хорошо и приезжал в гости поскорее, – сказал папа, отдавая маме жаркое.

– Стоило переживать все это, чтобы после она задушила тебя в объятиях, – пошутил Бен.

Я попытался рассмеяться, но скривился – тело еще не было готово смеяться.

Мама обернулась и шлепнула Бена по ноге.

Когда меня перевозили в реабилитационный центр в городе, чтобы снова научить ходить, Бен и Мэй ехали сзади. Отеки наконец спали, и врачи смогли добраться до позвоночника – все оказалось не так ужасно, как они боялись, но и не слишком хорошо.

– Просто надо заново научить твое тело и мозг работать вместе, а для этого требуются упражнения, – объяснил новый врач.

Мэй сняла с койки грязно-коричневое одеяло и постелила вместо него яркий шерстяной плед из моей спальни, а Бен поднял меня из кресла-каталки и перенес на кровать. В реабилитационном центре было больно, тоскливо и одиноко, но через шесть месяцев я вышел оттуда с годичным рецептом на болеутоляющие и легкой хромотой – но на своих ногах. А это было самое главное.

Бен так и не вернулся ни к Нине, ни в Бостон. Из-за меня он остался дома. Я задолжал очень многим, но никогда уже не смогу вернуть эти долги, и осознание этого давит. Мне отдавали свое время, любовь, свои тела, поверяли тайны. Я же отдал так мало. Сначала Нина присылала открытки, но все реже, и потом они прекратились. Следующим летом работать мне не разрешили – это решение единолично приняла мама в день, когда я вернулся домой. Мне нужен был полный покой до тех пор, пока она не решит, что я готов вернуться в мир, и, что бы ни говорили врачи, она была непоколебима. В то лето мы с Беном много времени проводили у костра. Он заезжал по дороге с новой фермы, где работал от рассвета до заката шесть дней в неделю, мы брали пиво и сидели, глядя на огонь. Иногда к нам присоединялась Мэй, но в то лето она начала встречаться с белым по имени Джеймс, совладельцем строительного магазина в городе, который по выходным гнал самогон. Джеймс никогда не сидел с нами у костра, даже после того как они поженились. Мэй говорила, что для него трое индейцев – уже слишком много. Мы его пугали. Она смеялась, но меня это задевало.