Книга Сборщики ягод, страница 57 – Аманда Питерс

Думаю, хотя никогда не буду в этом уверена, что именно в тот момент у меня по спине пробежал холодок, во рту пересохло, на периферии поля зрения потемнело, и мир сжался.

– Вообще-то последние пару дней особо не шевелится.

Он поднял голову от бумаг, в которых черкал.

– Хорошо, давайте обмерим вас и послушаем сердце.

Последнее, что я четко помню: тишина, дыхание врача, гул разговоров в коридоре, руки на стетоскопе, потом у меня на животе, холодные и ищущие. Каждый волосок на моем теле зашевелился, кожа натянулась. Стены сдавили меня со всех сторон, шорох бумажной простыни подо мной отдавался в ушах, как раскаты грома.

– Где ваш муж, Норма?

Врач повесил стетоскоп на шею, взял руку и помог мне выбраться из кресла. Я обдернула рубашку, натянув ее на громадный живот.

– Он на работе.

– Пожалуй, надо ему позвонить.

– Почему? В чем дело?

– Я направлю вас в больницу по соседству на УЗИ. А вы пока дайте мне его номер телефона. И напомните, пожалуйста, какой у вас срок.

Я продиктовала рабочий телефон Марка, потом сказала:

– Тридцать три или тридцать четыре недели.

Ассистентка, та самая, которая улыбалась мне раньше, проводила меня в больницу, всю дорогу поддерживая за локоть. Она что-то говорила на ходу, но я ничего не слышала. Мы вошли внутрь, миновали отделение скорой помощи и оказались в холодной комнате, где рядом с койкой стоял громоздкий темно-серый аппарат. Не дав мне оглядеться, кто-то выдавил мне на живот холодное желе, а женщина с суровым лицом принялась водить по нему штуковиной, напоминающей шариковый дезодорант. И снова меня обступила тишина. Помню, я боялась, что если глубоко вздохну, то мир разлетится на миллион острых осколков.

Следующие несколько дней прошли как в тумане, который никогда уже не прояснится. Все остается раздерганным, темным, с редкими проблесками тусклого света, обрывками звуков и образов. Я рада, что не помню всего. Наверное, мозг поддается, разрешая вымарать эти воспоминания, чтобы сохранить рассудок. Меня отвели в палату с приглушенным для комфорта освещением и оставили одну. Не знаю, сколько я пролежала там в одиночестве, мне казалось – несколько часов. Я гладила живот и пела колыбельные.

– Марк!

Он вошел и остановился, не доходя двух шагов до кровати, и его лицо выглядело длиннее и старше, чем утром.

– Норма, милая. Доктор хочет с нами поговорить.

Я не заметила врача у него за спиной, потому что полностью сосредоточилась на знакомом лице, на ком-то, кто был так же напуган, как я сама.

Врач заговорил шепотом, хотя в палате кроме нас никого не было.

– Норма, Марк, боюсь, беременность уже нежизнеспособна.

Марк взял меня за руку, а я смотрела на врача, ожидая, что он закончит фразу. Ожидая, что он расскажет, как они собираются сделать ее жизнеспособной. Ожидая, что он объяснит, что подразумевает под словом «жизнеспособна», когда говорит о моей дочери. Ведь она была жизнеспособна – в моих снах и в записках, которые я ей писала, ведь ее кровь была моя кровь, и я пела ей песни и любила ее.

– Мы хотим вызвать схватки, чтобы извлечь плод.

Извлечь плод. Мою дочь. Мою мертвую дочь.

Следующее воспоминание: другая палата, я смотрю, как игла протыкает тонкую кожу на внутреннем сгибе локтя. Я не чувствовала укола, не чувствовала жидкости, текущей в вены, и как сестра ставила мои ноги в стремена. Не помню боли, хотя уверена, что она была. Слышала, что есть химическое вещество, вырабатывающееся у женщин при родах, которое помогает им забыть боль и привязаться к ребенку. А если ребенок умер в утробе? Куда деваются эти вещества? И для чего они тогда нужны? Прошло столько лет, но я закрываю глаза и вижу Марка в голубой больничной шапочке, глядящего на меня сверху вниз, и чувствую уроненную им слезу. Она упала мне на губу, и я помню соленый вкус. Интересно, что помнит он.