Онлайн книга «Яд изумрудной горгоны»
|
Обшарил собственные карманы, заглянул и под стул, и под диван – пусто! Неужто и впрямь Габи взяла?! Уже в панике Кирилл Андреевич бросился вон – в коридор с жилыми комнатами, где, в самом конце, была дверь в ее спальню. Когда Кирилл Андреевич распахнул ее – будучи излишне взволнованным, безо всякого стука – то у него тотчас отлегло от сердца. Возможно, взрыва и не будет. Габи, как ни в чем не бывало, сидела на своей кровати и задумчиво разглядывала треклятыйфлакон. – Слава Богу… – в порыве Воробьев даже возблагодарил того, в которого не верил в обычные дни, – не следовало вам этого брать, Габи! Это очень важная улика, отдайте, пожалуйста! Поняла его Габи или нет, но она ахнула и попыталась прикрыться ладошками. Совершенно не зря, к слову. На дворе был разгар дня, а она сидела на разобранной постели почему-то в одних коротеньких чулках, панталонах и туго зашнурованном корсете. Воробьев хотел бы на сей факт не обращать внимания, да только Габи – весьма демонстративно – вдруг убрала флакон в оборки своего корсета. Воробьев сперва онемел от сего действа. А после искренне разозлился. – Да что вы делаете?! Отдайте немедленно! Не желая отбирать силой, но и не зная, что еще предпринять в ответ на такое нахальство, он лишь небольшой шаг сделал вглубь комнаты – а девушка тотчас принялась кричать громко и пронзительно, так, что у Воробьева мигом заложило уши. И уж вовсе он не знал, как быть, когда она вдруг бросилась к нему, схватила за грудки и с немалой, надо сказать, силой, толкнула на свою кровать. Габи кричала, брыкалась, даже пыталась оцарапать – и не отпускала его с кровати. А хуже всего, что Воробьев теперь слышал голос Серафимы Никитичны и чувствовал шлепки полотенцем – от нее же. – Да ты что, паршивец, делаешь! Развратничать в доме у Степан Егорыча удумал! – кричала она. Растерянный, униженный, немного побитый – Кирилл Андреевич теперь наблюдал, как Габи, наконец, слезла и с кровати, и с него – и спряталась за спиной Серафимы Никитичны. Заплаканная, растрепанная, с полными ужаса глазами, все еще полуголая – она снова лепетала что-то на своем языке и просила защиты у домашней хозяйки. А на пороге спальни уже вытягивал шею и любопытничал профессор сравнительного языковедения… Минутой позже, покуда Серафима Никитична еще выговаривала ему невероятно обидные вещи да помогла Габи одеться – показались и Кошкин с графом Шуваловым. – Я… я пальцем ее не тронул! Я лишь вошел… хотел пригласить на ужин. Она ведь флакон забрала! Воробьев оправдывался уже в который раз за вечер – но теперь был хотя бы шанс, что ему поверят. В конце концов, Степан Егорович не зря не доверял этой негоднице! А услышав последнюю фразу – о флаконе – Кошкин и впрямь изменился в лице. Обернулся туда, где еще миг назад стояла Габи. Только ее и след простыл. В передней громко и отчетливо хлопнула входная дверь. Кошкин очнулся первым. Сходу бросился наружу, по лестнице, в вестибюль их парадной – и во двор. Воробьев, едва придя в себя – за ним. Однако… Габи будто испарилась. Кошкин лишь сумел разузнать у прохожих, что девушка, полуодетая и выбежавшая из их дверей только что, выскочила со двора на улицу, села в экипаж, давно уж стоявший на той стороне – и умчалась. Вернулись ни с чем… – У меня очень хорошие новости, Кирилл Андреевич! – вышел к ним навстречу профессор Дубровин, отчего-то весьма довольный. – Я уверен практически полностью, что девица ваша говорила на западно-задунайском диалекте венгерского языка! И весьма лихо говорила: полагаю это ее родной язык! |