Книга Другая сторона стены, страница 118 – Надежда Черкасская

Путь странствующей учительницы меня не прельщал – хотя это было достойное занятие, но у меня в нем не было такой необходимости, каковая бросила на эту опасную дорогу девицу из английского романа – Дженни Эйр[4]. История о ней хранилась у меня в книжном шкафу в нескольких томах «Отечественных записок» и, конечно, когда-то впечатлила меня – в особенности те ее части, где злая тетка запирает несчастную Дженни в жуткойкомнате с красными обоями. Отец тоже прочел этот роман и многого в нем не одобрял, однако, мне читать не запретил.

Словом, доктором я себя не видела, чиновницей тоже, а о том, чтобы наняться гувернанткой к воспитаннице угрюмого помещика, и говорить не стоило. Монахиней меня не желал видеть отец, на купчиху я никак не походила. Оставалось одно – тайно начать писать романы и печатать их сначала под псевдонимом, а потом и под своим именем. То были смелые мысли, однако, я не стала бы первой женщиной на этом пути, к тому же, меня в стремлении найти себе занятие никогда не вела за собой революция, и став писательницей, я бы говорила о нашей жизни и прославляла Отечество.

Такие честолюбивые мысли роились в моем сознании, когда я шла по коридорам управы. Подходя к кабинету отца, я увидела двух молодых мужчин – по виду явно ссыльных, и стоявшего рядом с ними полицейского надзирателя. По виду поляков нельзя было понять, провинились они в чем-то или оказались здесь по каким-то другим вопросам. Я кивнула знакомому надзирателю и открыла дверь отцовского кабинета.

Отца в нем не было, зато так кстати обнаружился Залесский. Я тут же поняла, что он, должно быть, теперь занимает второй огромный стол в довольно просторном обиталище моего батюшки. Залесский что-то внимательно читал, а напротив него на стуле спиной ко мне сидела неизвестная фигура в расстегнутой черной собольей шубе. В тот момент, когда я вошла и скрипнула дверью, и Ангел, и фигура воззрились на дверной проем.

Неизвестный оказался молодым крепким мужчиной, которому на вид было не больше двадцати пяти лет. Когда он встал, то оказался куда ниже Залесского, но все же повыше меня, не стройный и подтянутый, как Залесский, который обладал сложением античного божества, а скорее, коренастый, как дуб, который выдерживает все ветра и бури. Выглядел он, как коренной сибиряк, чьи предки осваивали этот край, пока мои ставили подписи за Михаила Романова в душных палатах во время Земского собора. Черные глаза глядели с интересом, а темно-русая борода была подстрижена аккуратно и не без некоего легкого щегольства.

Залесский при виде меня, кажется, оторопел и потому даже не успел поприветствовать, когда неизвестный уже отвесил глубокий поклон и прогремел:

– Доброго дня!

Залесский в этот момент все же подобрался ко мне, слегка поклонитьсяи поцеловать руку. Неизвестный же повернулся к Михаилу и, вскинув руки, сказал:

– Как бы кто сказал, что в вашем Пореченске прячут такие адаманты[5], то я, может, и сюда бы снарядился служить, а не в Омск!

Залесский, вытянувшийся в струну, слегка кашлянул, выдержал паузу и, улыбнувшись, ответил:

– Может быть, адаманты никто не прячет, а они сами выбирают, кому показываться.

Пока я, еще не отошедшая от мороза, раздумывала, могу ли принять это за комплимент, Михаил, указав мне на собеседника, представил его: