Книга Другая сторона стены, страница 117 – Надежда Черкасская

– И чего это вы удумали, барышня, в контору-то ехать в такой мороз – мало вам забав дома? – занудно вопрошал Федот, кутаясь в свой темно-синий крытый тулуп и ерзая по облучку. Слова его, впрочем, были обращены даже не ко мне, а куда-то в воздух – казалось, его не очень интересовало, буду ли я ему отвечать.

– Что вам там, девице-то, в мужском доме? Там накурено, недотоплено и эти…нехристи шляются.

– Нехристи – это ты про кого? – удивленно спросила я.

– Да известное дело – он махнул рукой, описав в воздухе дугу, а потом перекрестился, – про ссыльных этих.

– Так почему же нехристи, если они тоже Христа Богом почитают? – спросила я.

– Да потому что колдуны! – воскликнул Федот и крякнул, – мы, барышня, люди простые, знаете ли. Может, чего и прямо не понимаем, но ухо востро держим. А то в городе вот что сказывают: будто одна торговка на ярмарке продала поляку булку, а монета, что он дал, через мгновение взяла да и испарилась – прямо у нее перед глазами.

– Так то, может, почудилось ей? – пробормотала я. – Или выронила, а всем сказала, будто ее заколдовали.

– Так-то оно и может быть, – согласился Федот, – Но народ-то не дурак. Даже если торговка с ума сдурела, то другое совсем хорошо видать – слишком уж тут их пригрели, этих ваших ссыльных. Провинились ведь, а все туда же – ведут себя, как баре, словно бы и не было ничего, да еще и так, словно нас чему-то научить хотят.

Я вспомнила Маргариту и ее отца – спокойного, вытянутого в струну, по сути, не поляка даже, а ополяченного западнорусского шляхтича. Сложно представить, что такой достойный и, очевидно, довольно скромный человек опустится до обмана торговки.

Затем перед глазами предстало усмехающееся лицо Маховского – вот этот уж точно мог и обмануть попытаться и еще что-нибудь сделать. Пусть торговка скажет спасибо, что не зарезал! Однако совесть заставила меня вспомнить о том, что пару недель назад я, оказавшись в безвыходном положении, все же получила от него помощь, хотя он и умудрился после этого оплевать имена моих государей. Словом, отчасти впечатления, которыми щедро делился Федот, могли иметь под собой твердую почву, но были совершенно категоричны сразу ко всем.

Я хотела еще послушать рассуждения Федота, но мы уже подъехали к зданию управы, где занимался своими запутанными и сложными обязанностями отец.

– Ждать вас, барышня, или во сколько-то вернуться прикажете? – спросил Федот.

– Может, через час вернешься? – спросила я, глядя на то, как яркий солнечный луч пронизывает голые ветви деревьев, переплетающиеся наш крышей управы.

– Отчего бы и не вернуться, – Федот пожал плечами, зевнул, крякнул и взмахнул поводьями.

***

Я иногда бывала в управе – конечно, скорее, от скуки, нежели по каким-то важным вопросам. Делать мне там было нечего, хотя отец не был против того, чтобы я узнавала уездные и губернские новости для того, чтобы составить свое мнение о каких-то событиях. Чиновником, конечно, мне стать не грозило – да, впрочем, этого уж я точно хотела бы меньше всего. Каким-нибудь врачом, как Розанов, быть может, я бы стала – впрочем, я не знала, смогла бы я выдержать то, что нужно резать людей. Кровь сама по себе меня никогда не пугала, и мне приходилось обрабатывать раны, но вот резать…! Если уж даже Розанов называл бистурии жуткими, то что было говорить обо мне?