Книга Другая сторона стены, страница 116 – Надежда Черкасская

После всех наших приключений я всю неделю видеть не могла этого самого чаю, и семь дней кряду употребляла только сбитень, сваренный умелыми руками Варвары. Рецепта сего вкуснейшего варева, как сказала Варвара, не было ни в «Новейшей экономке», нив вездесущем «Кухмистре», впрочем, я догадывалась, что такое можно было взять только из головы.

Так семь вечеров подряд я пропадала у окна с вышиванием, высматривая мчащиеся по улице крытые сани Залесского – и все эти семь дней мне казалось, что в том и заключен весь смысл моей запертой в четырех стенах жизни. Я отказывалась признаваться себе в том, что питаю к нему интерес, которого ни разу не испытывала ни к кому из прежде виденных мною людей мужского пола, и потому мне не всегда казались понятными чувства к этому человеку. Но каждый раз, когда он останавливался у моего дома и когда я, накидывая шаль и полушубок, распахивала окно, я думала о том, что не зря Вальтер Скотт был, как я слышала, любимым писателем покойного государя Николая Павловича.

– И что, никак новости-с рассказать через дверь нельзя? – ворчал Федот, подслушивая наши короткие ежевечерние разговоры. Залесский, впрочем, пару раз заходил в сам дом, однако, та минута, когда он говорил со мной, стоя под окнами, казалась мне гораздо интереснее.

– Не трожь людей – у них уговор, – отвечал Федоту батюшка, довольно посмеиваясь себе в усы и глядя, как сани Залесского исчезают за поворотом улицы.

– Уговор! – скептически ворчал Федот и уходил на двор по своим делам.

Но, как и все в этом мире – хорошее и плохое – моя епитимья кончилась, и я, словно вырвавшаяся из клетки пташка, выехала из дома аккурат в Андреев день. Хотя и исполнилось всего шесть дней с начала моего затворничества, днем свободы отец назвал именно день святого Первозванного апостола. Поехала я с Федотом к обедне в Успенскую церковь, где служил крестивший когда-то меня добрый, хотя иногда и строгий отец Евстафий. После службы он подошел ко мне, и я сложила руки крестом и наклонила голову.

– Благословите, батюшка.

Отец Евстафий осенил меня крестом, и я, как всегда делала, поцеловала его руку.

– Не видел тебя, чадо, в воскресенье на службе. Батюшка твой сообщил, что ты наказана, и был мною пристыжен за то, что, наказывая, не подумал об исповеди, причастии и службе. Про приключение твое знаю – весь город знает.

– Вот, виновата, – только и пролепетала я, – вернее, не так уж виновата, хотя, по правде, могла и предотвратить. «Не искушай Господа Бога твоего»[3].

– Верно, – кивнул священник, – вывод ты сделала правильный. И больше, надеюсь, так поступатьне будешь.

Я замотала головой.

– Ну вот, – он закивал. – Можешь передать батюшке, что я, как и обещал, на днях заеду к вам домой – он приглашал меня обсудить городские дела и манил вашим постным столом, что, конечно, хорошее дело, но не первое. И скажи еще ему, что новый его помощник – золото какое-то, чистый ангел! Намедни заходил к нам в церковь и пожертвовал большие средства, хотя его никто ни о чем и не просил. Попросил только записать в помянник несколько имен – друзей, которые погибли, подавляя мятеж.

Из церкви я поехала прямиком в контору отца – так мне вдруг захотелось увидеть Залесского. Быть может, подействовали слова отца Евстафия или же я просто слишком часто думала о Михаиле. Я не знала, что буду ему говорить, да и увижу ли там его – быть может, отец отправил его в инспекцию в какую-нибудь деревню, а может, он по какой-то причине сегодня остался дома, но мне страшно хотелось, чтобы он был там.