Книга Другая сторона стены, страница 279 – Надежда Черкасская

– Что ж, благодарю вас за оказанную мне милость, – послышался голос Федора Ивановича. Я вздрогнула, потому что до того сидела, погрузившись в свои мысли, а исправник тем временем продолжал.

– Горожане тоже будут вам благодарны.

– Федор Иванович, что поделать… – отец развел руками, – я должен был, хоть, так сказать, от сердца отрываю.

– Прошу меня простить, – я не должна была вмешиваться, но любопытство взяло верх, – что же вы, батюшка, отрываете от сердца, позвольте узнать?

– Ах, Софьюшка, ты ведь не знаешь! – с досадой в голосе ответил отец. – Наш второй доктор – Маховский – уезжает в Тару!

[1]Ян Казимир имеет в виду труд Генри Гайда Солтера (1823 – 1871 гг.) – британского врача, доктора медицины. В 1860 г. он, страдавший астмой, написал вышеупомянутое исследование, и на тот момент времени книга считалась лучшей работой по теме астмы.

[2]Если устранить причину, тогда пройдет и болезнь – Гиппократ (лат.)

[3]Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

«Иртыш, превращающийся в Иппокрену»[1]

Очередная коробка падала прямо мне на голову. Я заметила это только в последний момент – тогда же Паша успел подхватить ее и поставить обратно на полку, до которой мне было не дотянуться. В полумраке, который невозможно было рассеять единственной лампочкой, торчавшей посреди покрытого трещинами посеревшей известки потолка, я заметила, как он сел обратно на свое место, ловко перебирая пальцами бумаги в коробке, которая стояла на одной из нижних полок. На другом конце длинной и узкой, как кишка, комнаты Ира и Дима снова о чем-то препирались – впрочем, я настолько к этому привыкла, что такое их взаимодействие уже воспринималось, как идиллия.

Было утро вторника, до обеда оставалось примерно часа три. Наручных часов у меня не было, а дергать Захарьина каждую минуту и спрашивать, сколько времени, мне не хотелось. К тому же, мы с ним с самой субботы вообще мало говорили и все больше молчали. Я не знала, чего боюсь больше: того, что если заговорю о поцелуе, то он признается мне в любви, или того, что он скажет, чтобы я забыла об этом и вообще не обращала внимания.

Самое странное во всем этом было то, что даже это неловкое молчание рядом с Пашей было таким комфортным, что меня это даже пугало. Он старательно делал вид, что мы общаемся, как и прежде и не показывал никаких признаков обиды из-за того, что я в ту ночь позорно сбежала, оставив его стоять под дождем. Мне очень хотелось отбросить всю неловкость, свои страхи, дурацкое смущение, сесть рядом с ним, взять за руку и даже обнять. Но я боялась это сделать и никак не могла переступить через себя.

В конце длинной полутемной комнаты, в которой мы сидели, вдруг над чем-то захихикала Ира. Дима встал с низкой узкой деревянной лавки, вытянулся во весь свой рост и снял с верхней полки очередную коробку.

Мы уже второй день прозябали в книгохранилище пореченской библиотеки – в воскресенье к нам внезапно пришел Хвостов и сообщил, что на объекте в наших услугах больше не нуждаются, пожал каждому руку, поблагодарил за участие и велел собирать свои пожитки. Мы все вчетвером сразу смекнули, что это не просто так – работу мы не закончили. Фасад оставался недоделанным настолько, что это понимал даже возмутившийся нашей внезапной отставкой Дима, а уж о том, чтоХвостов в начале практики давал мне задание заняться потолком в гостиной Кологривовых, и говорить было нечего. Чтобы мы не мозолили глаза и не слонялись без дела, нас сослали в библиотеку.