Книга Другая сторона стены, страница 350 – Надежда Черкасская

– Тебе Ира или Дима рассказали? – тихо спросила я.

– Нет, – твердо ответил он. – Я ведь сам тогда догадался, это несложно понять. И я…все понимаю. Для того чтобы прийти в себя, нужно много времени.

Сколько это – много? Да и что такое вообще время для разных людей в таких случаях? Кому-то хватает месяца, чтобы забыть человека, с которым прожил долгиегоды, а кто-то годами не может успокоиться и думает о том, кому даже не успел признаться в каких-то чувствах. Меня до сих пор терзало чувство вины – мне было стыдно перед Михаилом за то, что я так ничего ему и не сказала, за то, что оставила его в этой неопределенности, а потом он уехал и погиб. Могла ли я все исправить? Мне казалось, что эта фраза уже должна быть выжжена на моем сердце. Любила ли я его по-настоящему, раз так скоро – всего через два года! – смотрю на стоящего напротив меня Захарьина и хочу сказать, что тоже полюбила его? Да есть ли в этом мире вообще хоть что-нибудь правильное?

– Паша, ты не представляешь, как мне тяжело о нем вспоминать, – выпалила я. – Я виновата в том, что так ничего ему и не сказала и… я вообще страшно стеснительная и не умею я общаться с парнями. Чуть что – убегаю, как дура, и то, что я сейчас тут с тобой стою – для меня это раньше было чем-то совсем фантастическим. И я так хотела с тобой поговорить, знала, что это нужно сделать, но когда ты сейчас вдруг сказал о нем… прости, пожалуйста, но я не могу, сейчас не могу, – у меня перехватило дыхание, будто тяжелая железная рука сдавила горло, и слезы едва не брызнули из глаз. – Давай поговорим завтра. Завтра в шесть утра, пока все еще будут спать, мы выйдем сюда, и я все тебе скажу.

Я знала, что Паша расстроился, но виду не подал. Он улыбнулся и открыл мне дверь пристройки.

– Тебе нужно поспать. Прости, я, наверное, слишком резко все это начал и вообще. А ты устала от всей этой дурацкой практики, да еще и посиделки, которые тоже надо вынести. Ты права. Завтра в шесть утра. Заведи будильник. – он улыбнулся, как я заметила, слегка вымученно, и тут у меня внутри, прямо посередине, в чревном сплетении снова все сжалось – тупая боль смешалась с чувством еле уловимой тошноты. Так выглядело ощущение тревоги, чувство, которое ни с чем никогда не спутаешь. И когда оно приходит – это значит, что что-то страшное уже здесь, оно пришло чуть раньше и предупредило тебя о том, что вскоре вернется. Но ты никогда не воспринимаешь это со всей серьезностью.

Я закрыла за собой дверь, а Паша, махнув мне, остался во дворе курить. Выглянув в окно, я увидела, как он щелкнул зажигалкой, как в темноте вечера вспыхнул маленький круглый огонек сигареты, и как пошел вверх сизый дым. Определенно мне надо былоуспокоиться. Тревогу, поселившуюся в груди, я восприняла, как страх перед нашим разговором, а потому решила заставить себя успокоиться.

Часы с зелеными цифрами, которые мы на ночь прикрывали картонкой, показывали уже полночь. Паша был прав в том, что я страшно устала – это ощущение навалилось именно сейчас, когда вся работа была, наконец, завершена. Тело ломило, и глаза стали слипаться, и я, заставив себя сбросить кроссовки и сменить уличную рубашку на футболку, рухнула на свою раскладушку, рассчитывая просто полежать.

«Нет, надо все же поговорить с ним сейчас, а не утром. Наверняка он не будет спать, потом, где-то часа в два ночи снова выйдет курить, хотя обещал бросить, и тогда я с ним поговорю», сказала я себе, закрывая глаза и от усталости даже не понимая, что засыпаю.