Книга Другая сторона стены, страница 352 – Надежда Черкасская

– Нет, я зашла, а он остался курить, а потом я проснулась, и здесь уже было темно.

– Странно… – Ира стала задумчиво озираться по сторонам, а потом тряхнула меня за плечо. – Я сейчас переоденусь и подумаем, что делать. Стой пока здесь, дыши воздухом.

Они зашли в пристройку, а я осталась на улице. Свежий прохладный воздух не спасал от разливавшейся по телу тревожной тошноты, а еще мне вдруг захотелось есть. Завтра к вечеру мы будем в общаге. А послезавтра утром я уже буду дома, утешала я себя. Как бы все это ни закончилось, я буду дома.

Я стояла,смотря на дорогу и лес, черным пятном выступавший вдали, и тянувшийся на сколько-то там километров на север от поселка. Налетел порыв холодного ветра, и только сейчас до меня дошло, что уже настал август. Зато вдруг прекратился дождь, хотя, кажется, что по всем приметам совсем уж прекращаться ему было еще рано.

Вдруг далеко, внутри темной зашумевшей от ветра громадине леса мелькнул луч белого света. Он быстро приближался, и, вглядевшись, я поняла, что это свет от фонаря.

Свет этот странно и тревожно метался, то припадая вниз, то взметываясь вверх, иногда прерывался, когда тот, кто держал его в руках, на несколько секунд пропадал из вида за деревьями.

Это был не Паша – слишком низко от земли метался фонарный луч. Поняв это, я шагнула навстречу тому, кто вот-вот должен был вынырнуть ко мне из темноты, и, когда свет стал ближе, разглядела две фигурки, которые оказались внуками бабы Нади: Сережей и Димой. Их черные глаза были широко раскрыты, словно они убегали от чего-то неведомого и страшного, а Сережа, державший фонарь, шумно выдыхая, крикнул мне:

– Быстрее, быстрее!

*Пляска смерти (франц.)

Я сидела в кухне у Вари, и там было тепло.

Март подбирался к своей середине, оставалась еще половина Великого Поста, а Пасха в этом году у православных совпадала с католиками. Впрочем, пока что Пореченск готовился к другому – двадцатого марта открывалась Благовещенская ярмарка.

После поездки в Омск и известия о том, что государь император личным указом повелел снять все обвинения с Якова Мацевича, мой батюшка, возрадовавшись, спросил у меня, не хочу ли я пригласить к нам на обед семью Маргариты, пока они не уехали в Омск, а оттуда, возможно, обратно в Польшу. Впрочем, о возвращении говорить пока было рано – Яков Иванович обрадовался только тому, что его доброе имя восстановлено, а вот, услышав об отъезде, по словам Маргариты, впал в состояние глубокой задумчивости. Матушка же ее и слышать об этом не желала – оставлять могилу Януша она не собиралась ни в коем случае.

– И она мне сказала, что нашла выход, – Маргарита, глядя куда-то сквозь меня, улыбалась какой-то холодной странной улыбкой, – если мне хочется вернуться, я могу выйти замуж за Яна Бобровского – он наш сосед, мой друг и дальний кузен, как ты помнишь – ведь он наследует после отца, вернее, после Зыгмунта и его Кшиштофа. Тогда, мол, я вернусь и стану хозяйкой Хабера и начну всё ab ovo[1]. Отец, конечно, совсем не понял этой идеи, к тому же, Бог знает, что там будет с Зыгмунтом – его-то арестуют все-таки или нет? Я-то уверена, что это он во всем виноват, даже в гибели Валериана, а уж про донос на отца и говорить нечего! Но все же – арестуют ли его? Об этом император не написал. А еще часть земель нашей ординации после восстания отдали во владение крестьянам, которые пользовались этими отрезками до всего произошедшего, так что там у нас остались не Бог весть какие просторы, и все же…