Книга Другая сторона стены, страница 353 – Надежда Черкасская

Так она говорила и говорила – и радостная, и нет, а Розанов был мрачнее тучи и сидел, запершись у себя в кабинете, пока мы с Госей перебирали его докторские тетради. Задать вопрос о нем я не решалась, да и к тому же, Маргарита явно не была настроена на то, чтобы впустить в свою жизнь романтику. Мне подумалось, что в таком случае тот не знакомый мне Ян Бобровский не так уж и плох, в конце концов, они с Госей, кажется, добрые друзья.

Мне почему-то отчаянно хотелось как-то устроить ее судьбу,но я трепыхалась, как рыба, выброшенная на льдину, и не знала, что придумать. Маргарита, кажется, не слишком-то нуждалась в любви – по крайней мере, она выглядела так, будто сердце ее навсегда теперь закрыто от этого. А Розанов – с ним все было понятно, и она это тоже знала. И все же, кому из них я при таком раскладе больше хотела помочь?

Правда, если с моими друзьями все было сложно, но понятно, то дома я уже мало что понимала. После нашей поездки в Омск Ваня переменился к Катерине – пусть не резко и не слишком очевидно, но все же что-то такое новое в его поведении обозначилось, а что – Катерина, должно быть, понять не могла. С ней он вел себя почти так же, как и раньше, с той лишь разницей, что все же, наверное, впервые в жизни проявил такую настойчивость и заставил ее принести извинения Варе. Едва ли не скрипя зубами, Катерина это сделала, и Варя, всегда такая смелая и прямая, смутилась и почему-то покраснела. Я же с Катериной после ее слов о холопах старалась говорить как можно реже.

– Право, и где она этого нахваталась? – смущенно говорил Ваня, – Я о словах про холопов, конечно же.

– Так ведь она из Казани, – отвечала я. – А там у них было крепостное право.

И вправду – я в своей жизни не видала ни одного крепостного. Все крестьяне, которые жили в Пореченске, были совершенно свободными, и мне все эти вещи казались какой-то далекой диковинкой.

Ваня хмурился и вперивался глазами в Бог весть где взятую газету – в Американских штатах тем временем янки вовсю добивали бедных южан.

– Оригинально, во всяком случае! – восклицал мой брат. – Только я так и не понял, за какую сторону сражается штат Кентукки?

Михаила я в начале марта видела редко, и это страшно расстраивало нас обоих. Полторы недели ему пришлось поразъезжать по округу, и только после этого он смог вернуться в Пореченск и отдохнуть.

Сам же батюшка снова засобирался в Омск – как назло, уехать ему нужно было в день открытия Благовещенской ярмарки, и он ломал голову над тем, кто из местных полицейских или каких-нибудь других чинов заменит его в роли главного лица.

Но в тот мартовский вечер я сидела в кухне у Вари, и мне было хорошо, потому что я ждала Михаила – он должен был приехать или поздно вечером, или же рано утром. Ваня был с отцом в управе, а Катерина не выходила из матушкиной комнаты.

Скоро Михаилдолжен был завершить мой портрет, и мы условились, что в последующие недели нужно будет непременно постараться это сделать. Впрочем, уверенности никакой не было – начиная это дело, мы увлекались разговорами и долгими объятиями, и заставить нас заниматься портретом мог только проходивший иногда мимо моей комнаты батюшка, который, слегка покашливая, напоминал о своем присутствии.

А еще я, наконец, собиралась начать ту свою фантастичную повесть.