Книга Потерянный для любви, страница 141 – Мэри Элизабет Брэддон

Но теперь все это позади. Она больше никогда не увидит бродягу-отца; не будет сидеть зимней ночью, как Золушка среди угольков, за штопкой ветхих носков Джареда и слушать остроумные или мудрые изречения, которые время от времени слетали с его губ между двумя затяжками табака. Как часто она выходила на мокрую грязную улицу под проливным дождем, чтобы принести ему пива или табака, не считая это ниже своего достоинства. Как радовалась, если он был доволен, что ужин удался на славу, и небрежно ее хвалил!

Теперь все кончено. Она смотрела через широкую реку в сторону Грейвзенда, обрамленного зелеными холмами, но ее мысленный взор видел заднюю гостиную на Войси-стрит, и эта картина дома, утраченного, как она думала, навеки, лишила ее радости из-за чувства потери. Это место представлялось ей не в его унылой реальности, но в красках, которые она почерпнула из своего сожаления.

Она спустилась в женскую каюту и села за один из узких дощатых столов, чтобы написать письмо на листе бумаги, что дала ей услужливая молодоая эмигрантка. Скудная экипировка Лу не включала письменные принадлежности.

Она написала отцу короткое, но полное любви письмо, в котором рассказала, как сильно он ее обидел, захлопнув перед ней дверь, простила ему эту незаслуженную жестокость и сообщила, куда направляется.

«Мистер Лейборн был добрым и щедрым, и попытался сделать из меня леди, отправив в пансион. Однако я оказалась непригодной для такой жизни после вольготных привычек нашего дома и решила, что будет лучше уехать в Австралию и зарабатывать себе на жизнь, как тетя Мэри, о которой вы так редко упоминали, а не тратить деньги мистера Лейборна, оставаясь там, где я несчастна. Не сердись на меня, отец, что я пошла по жизни своим путем, не спросив совета у вас с бабушкой. Когда ты закрыл передо мной дверь той ночью, я поняла, что совсем одна в этом мире.

Я всегда буду вспоминать тебя с любовью и сожалеть о нашей разлуке. Передай бабушке, что я прощаю ей каждое горькое слово, которое она мне когда-либо сказала. Я буду думать о ней только самое хорошее. Прощайте, прощайте!»

Слезы сделали последние слова почти неразборчивыми. Лу низко опустила голову над бумагой, стыдясь, что более счастливые эмигрантки увидят ее слабость. Она вынесла письмо на палубу и там, где суматоха была самой неистовой, у зияющей пасти трюма –  пропасти, в которую спускали припасы, –  разыскала мистера Свона, который охотно пообещал отправить его с первым посланником, которого снарядит на берег.

Полдень миновал. «Земля обетованная» еще стояла у Грейвзенда, готовая отплыть ранним утром следующего дня.

День клонился к вечеру. Мистер Свон сошел на берег с письмом Лу. Оно могло дойти на Войси-стрит уже к ночи, но Джаред не успел бы нагнать сбежавшую дочь, даже если бы захотел. Она скрыла название корабля, который ее увозит.

«Он все равно не захотел бы забрать меня домой, –  думала она с некоторой грустью. –  Даже если бы он меня не выгнал, все равно был бы рад избавиться. Зачем беднякам дети? Ребенок –  это рот, который нужно набить, ноги, которые нужно обуть, тело, которое нужно как-то одеть. Бабушке будет меня не хватать, по большей части из-за работы по дому, и она заскучает, что не к кому придираться. Но она может найти девушку, которая будет приходить к ней на час-другой по утрам за восемнадцать пенсов в неделю. И ее не понадобится постоянно кормить, так что в любом случае какая-никакая, а экономия».