Онлайн книга «Потерянный для любви»
|
— Хорошо бы доктор Олливант проводил с вами больше времени, – бодрым тоном сказал врач, мистер Чалфонт. – Это, без сомнения, немного бы вас взбодрило. Но, разумеется, с его обширной практикой это невозможно; человек его положения – раб своей репутации. Мистер Чалфонт был не в курсе, что доктор Олливант вообще перестал приезжать в их дом, известный как «Ивы». Однажды он мягко отчитал свою пациентку за красные глаза, которые портили ее красоту. — Что это, неужели мы плакали? Ну, это никуда не годится, – сказал он с потрясенным видом и обернулся к старшей даме. – Миссис Олливант, этого нельзя допускать. Душевный покой сейчас крайне необходим, и, поскольку мы окружены всем, что может сделать жизнь счастливой, откуда взялись какие-то слезы? Нам нужно больше гулять, дышать свежим воздухом. Флора с жалкой улыбкой пообещала, что слез больше не будет. — Я хочу вас слушаться, – пробормотала она, – ради… ради… – И она издала всхлип, встревоживший семейного врача. Ради кого, для кого ей было стараться, какую прелесть, надежду, гордость или славу могла отныне дать ей жизнь? — Истерика, – пробормотал мистер Чалфонт. Он выписал лекарство от истерии и послал пациентке один из тех слабых растворов эфира или аммиака, которые, как считается, регулируют биение глупых сердец и успокаивают пульс, трепещущий в нервном уме, – некое болеутоляющее, которое шекспировский врач, будь он на более развитой стадии цивилизации, настоял бы отправить Макбету в качестве практического ответа на знаменитый вопрос узурпатора. Ранним утром неделю спустя доктор Олливант получил телеграмму из Теддингтона от своего верного товарища. Провидение позволило ему стать отцом лишь на один краткий час. Глаза его новорожденного сына открылись в унылое утро жизни на столь малое время, что отец не успел увидеть их свет. Все случилось раньше срока, глубокой ночью. Его жена выжила, но очень слаба, говорилось в телеграмме. Он был в «Ивах» так скоро, как только кеб и поезд могли его доставить. Он стоял в темной комнате, окутанный летней прохладой и ароматом множества роз, склонившись над маленьким восковым телом своего первенца; его мать была рядом, оплакивая их общие разбитые надежды. — Я бы так его любила, так гордилась им, Катберт, и он был так похож на тебя, – всхлипывала несчастная бабушка. Доктор Олливант едва заметно улыбнулся. В этом детском лице – таком бледном, словно цветок, полураспустившийся подснежник – мало что было от его собственных суровых черт. Комната его жены была с другой стороны коридора, всего в паре шагов, однако он не осмелился туда войти. Она очень слаба, но опасности нет, сказал ему мистер Чалфонт (а он привез одного из самых выдающихся специалистов Лондона, чтобы подтвердить мнение коллеги), но нужна предельная осторожность. — Тогда я к ней не пойду, – сказал доктор Олливант. — Но, дорогой сэр, конечно же, ваше присутствие, несколько утешительных слов от вас… — Могут вызвать излишнее волнение, – прервал его доктор Олливант. – Она очень опечалилась потерей ребенка? — Насколько я мог судить по ее поведению, не слишком. Она слегка охнула, когда ваша мать рассказала ей о смерти младенца, и что-то невнятно пробормотала, но не пролила ни слезинки по бедному малышу. Скорее общая подавленность, чем страстное горе. По мере восстановления сил надо будет попытаться ее утешить и подбодрить. Мне жаль видеть, что вы так глубоко потрясены вашей потерей, мой дорогой сэр, – добавил мистер Чалфонт, сочувствуя выражению застывшей муки на лице доктора – тому безнадежному взгляду, который ни с чем не спутать. |