Книга Потерянный для любви, страница 193 – Мэри Элизабет Брэддон

— Да, это жестокое разочарование. Мой бедный маленький мальчик! Какая радость была бы работать для него, думать о нем в самые одинокие часы. Мой сын! Трудно говорить так о только что умершем. Мой сын!

Он пробыл в «Ивах» до следующего дня, но позаботился, чтобы Флора не узнала о его присутствии. Всю ночь он сидел рядом с печальной комнатой, где лежал его мертвый ребенок, и в самый глухой час, а потом в сером свете раннего утра входил туда, чтобы преклонить колени у маленькой кроватки.

«Я принимаю Твое наказание за мой грех, Господи, –  шептал он, –  но пусть бремя этого греха не падет на мою невинную жену!»

Никогда, наверное, за всю свою жизнь он не обращался так прямо к своему Создателю и Судье; никогда прежде столь ревностная и искренняя молитва не слетала с его мирских уст.

Он со всем смирением принял обрушившийся на него удар, хотя тот не стал от этого менее тяжелым. Он рассчитывал в будущем завоевать привязанность своего ребенка, даже если никогда не вернул бы любовь жены. Ребенок стал бы их связующим звеном: даже если он, муж, остался бы ненавистным Флоре, эта связь иногда бы их сближала, пусть взгляды и слова оставались бы холодными при встрече.

Более недели состояние Флоры было нестабильным, и все это время доктор Олливант приезжал и уезжал, проводя в «Ивах» каждый час, который мог выделить из профессиональных обязанностей. Почти без отдыха, исполненный беспокойства и заботы, он бдительно следил за медсестрами и врачом, но никогда не входил в комнату жены. Когда кризис миновал и она, к радости мистера Чалфонта, окончательно пошла на поправку, доктор Олливант навсегда вернулся на Уимпол-стрит таким отчаявшимся, каким только может быть человек, который все же не отказывается нести бремя жизни.

Флора медленно возвращалась к жизни и переживаниям. Во время болезни она лишь наполовину сознавала происходящее: была слишком слаба, чтобы скорбеть, слишком слаба для того, чтобы помнить. Восстановление сил возродило ее горе. Она снова вспоминала прошлое и размышляла о своих печалях и обидах, думала о своем убитом возлюбленном –  именно так она называла его про себя, хотя не сомневалась в версии мужа. Однако она считала этот несчастный случай убийством. Если бы они не ссорились, если бы доктор не таил в душе ненависть к Уолтеру, ничего бы не случилось. Злоба была всему виной.

Но как бы глубоко она ни сокрушалась о лихой доле своего первого возлюбленного, чья жизнь оборвалась во цвете лет, лишенного славы и той радости, что может дать земля (ибо, как бы ею ни злоупотребляли все, кому не лень, земля способна даровать множество приятных вещей), как бы горько ни оплакивала жестокую судьбу гения и юности –  самой острой мукой было осознание бесчестья ее мужа. Она ведь считала его таким правильным и великим, так высоко стоявшим над ее девичьей слабостью, но этим подлым обманом –  не минутным грехом, а многолетней ложью –  он уронил себя в пыль у ее ног, страшным предательством обесценил свои добродетели. Все, чем он был для нее, теперь ничего не значило. Она вычеркнула его из жизни и из памяти. На земле не было такого мужчины, как Катберт Олливант, которого она почитала и любила не детским безрассудным обожанием, которое питала к молодому художнику, рожденным из девических мечтаний и грез, но более зрелым и праведным женским чувством.