Книга Песнь затонувших рек, страница 125 – Энн Лян

Было ли в моей жизни что-то хорошее? Безусловно. Даже среди ужаса и мрака меня грели материнская любовь и отцовская забота. Звенящий смех Чжэн Дань, пионовые бутоны и журчание текущей реки.

— Мы играли в игру, — начала рассказывать я. — Я и мои родители. Один был волком, а другие — спящими, но каждый знал лишь свою роль и не догадывался, кем были другие. Мы закрывали глаза, волк выбирал жертву, а открыв глаза, мы должны были догадаться, кто волк. С одной попытки.

Он кивнул, велев мне продолжать. Он по-прежнему теребил мои волосы. Это было приятно, его прикосновения успокаивали… даже чересчур. У меня отяжелели веки.

— Мы с мамой часто сговаривались тайком, — продолжала я, не обращая внимания на пронзившую меня тоску. «Вреда не будет, если я с ним поделюсь», — рассудила я. Теперь уже можно. Мне даже хотелось в кои-то веки быть с ним честной и рассказать о себе что-то настоящее, мне казалось, он этого заслуживает. — Это была наша с ней шутка. Кем бы ни был волк, мы всегда обвиняли отца. Когда волком выпадало быть ему, это сразу становилось ясно: он не умел притворяться, заговаривался, когда нервничал, и стучал костяшками по столу. Но если он подозревал, что волком была я, он пытался делать вид, что не догадывается. Он не хотел меня обвинять, хотя знал, что это я. — В горле застрял комок. Я заставила себя продолжать. — Хотя это была всего лишь игра.

— Хорошие у тебя родители, — пробормотал Фучай.

— А ты? — спросила я. — В какие игры ты играл в детстве?

— Я почти ничего не помню, — ответил он. — Когда меня объявили наследником престола, я… все игры закончились.

— Тебе запретили?

— Нет, — он замялся. — Не запретили, просто не поощряли. Целыми днями я просиживал на уроках по придворному этикету. А в свободное время игры больше не приносили радость. Детям внушали, что нужно меня бояться, и они всегда поддавались. В активных играх вовсе отказывались участвовать, так как боялись случайно толкнуть меня или ударить — думали, что тогда им отрубят голову. Я никуда не ходил без слуг, и те всегда вмешивались, если им казалось, что мне грозит малейшая опасность.

Я обернулась. Зря. Его лицо в тусклом свете казалось таким милым. Кудри разметались по подушке.

— Поскольку со мной никто не играл, мне пришлось… придумывать себе другие развлечения. Раз дети так настаивали на соблюдении этикета и так боялись меня обидеть, я стал придираться к малейшим оплошностям и тащить их во двор, где их наказывали. Я делал это редко, но все стали бояться меня еще сильнее и знали, что со мной шутки плохи. Это и стало моей игрой, в каком-то смысле мне было даже весело. В эту игру мог играть лишь я один. — Он говорил об этом так беспечно, будто шутил, но в его глазах застыли печаль и одиночество.

Мы лежали так близко друг к другу, что я чувствовала, как вздымалась и опускалась его грудь, но я прижалась к нему еще ближе, прижалась всем телом, и между нами совсем не осталось расстояния. С тех пор, как я перешагнула порог дворца два года тому назад, я мечтала об этом дне. Я готовилась к моменту, когда Гоуцзянь прибудет в столицу, стражники встанут по местам, а солдаты Юэ — наши солдаты — войдут в городские ворота. Но теперь мне вдруг подумалось, что можно было бы отложить наступление всего на день. Еще один день побыть с Фучаем и отплатить ему за все добро. Усмирить мое чувство вины.