Книга Песнь затонувших рек, страница 29 – Энн Лян

Во рту возник странный вкус, будто я глотнула вчерашнего чая. Я натянула покрывало до подбородка.

— Нехорошо его так обсуждать.

— Да брось, Си Ши-цзе. — Она ткнула меня в бок. — Скажи, что думаешь.

Я подумала, не рассказать ли ей о случившемся на берегу, о девочке с синяками и о том, как появился Фань Ли, сияя в солнечных лучах, как сказочный герой. Но что-то меня остановило. Эта история казалась слишком личной, как будто он мне приснился, и мне было неловко рассказывать о нем Чжэн Дань.

— Он почти ничего о себе не говорит, — наконец ответила я и посмотрела в высокое окно. Сквозь тонкую рисовую бумагу просвечивали кружевные силуэты веток, покрытых едва заметными цветными кляксами распустившихся бутонов. — Но он готов на все ради своего княжества, это я точно знаю.

— Это много о нем говорит, — рассудила Чжэн Дань. — Сама посуди: мужчина отрекся от всех земных страстей, чтобы спасти мир, поклялся хранить абсолютную верность государству и потому ни перед кем не отчитывается… Такой человек пожертвует собой ради общего блага. Может, это и хорошо, что у него нет возлюбленной, — добавила она, подумав. — Он слишком благороден и не сможет осчастливить женщину. В мире, где все чего-то от тебя требуют, самоотверженные всегда страдают.

Ах, Чжэн Дань, красавица и великий философ! Иногда она казалась несмышленой девчонкой, младшей сестричкой, которую я должна любить и защищать, а порой в ней просыпалась мудрая столетняя старуха, познавшая законы мироздания.

Я потянулась и легонько щелкнула ее по лбу — в темноте она не успела увернуться.

— Хватит болтать, — сказала я.

Она замолчала, но я еще долго не могла заснуть. Ворочалась и обдумывала ее слова о Фань Ли и о том, что он предпочел одинокую жизнь. При мысли об этом в груди заныло, но я не понимала почему. Мне-то какое дело?

Но уже тогда тихий внутренний голос подсказывал, что все сложнее.

Дни в горах летели как осенние листья, уносимые порывистым ветром. Я научилась играть на сладкозвучной цитре, выигрывать и поддаваться в шахматы и, прикрываясь рукавом, незаметно пить вино крошечными глотками. Я запомнила имена пяти гегемонов^[6] и могла назвать даты конфликтов между княжествами Юэ и У, даже если бы меня разбудили в три часа ночи. Я знала все о попытках Хэлюя вторгнуться в наше княжество, о его поражении в битве при Цзуйли и смерти от ран. Мне наконец удалось усмирить свою мимику, я научилась рисовать в воображении прекрасные картины, когда мне нужно было улыбнуться или засмеяться. Устав от занятий, я срывала с дерева спелую сливу и в одиночестве наслаждалась ей, пачкая руки прохладным соком.

Бывало, я выходила во двор, когда Фань Ли и Чжэн Дань упражнялись на мечах. Смотреть, как Фань Ли орудует мечом, было сплошным удовольствием. Во время тренировки его дыхание почти не сбивалось, клинок со свистом рассекал воздух, за ним беззвучно следовала рука, и сверху на него проливался дождь из сливовых лепестков. Но стоило ему остановиться и повернуть голову, я всегда торопливо отводила взгляд.

В эти последние недели я сама почувствовала, что меняюсь: из зеркала и безмятежных вод пруда на меня смотрело другое лицо, такое же красивое, но ставшее намного умнее. Во взгляде появилась острота. Иногда я притворялась, что время остановилось и остаток моих дней пройдет здесь, в домике в горах, в такие моменты я была почти счастлива.