Книга Покаяние, страница 121 – Кристин Коваль

И есть еще версия, которая пришла ему в голову прошлой осенью, – убийство из милосердия. Нора как-то сказала, что Нико боялся своей болезни, боялся закончить как Ливия, и было очевидно, что она и сама была напугана, хоть и не призналась в этом. Возможно, Нора убедила себя (или это сделали голоса, которые она слышала), что это акт милосердия. Но такая причина не поможет им в защите. Убийство, даже из милосердия, – это преступление. В некоторых штатах разрешен ассистированный суицид, но это далеко не тот случай. К тому же Нико мог бы прожить еще пять-десять лет, поэтому они не могут строить на этом защиту (Джулиан по-прежнему считает, что Гил расценит это как мотив и признак преднамеренности). Более того, Джулиан надеется, что эта версия не станет известна общественности: кто знает, проявят ли к Норе сочувствие?

Но, может, все эти гадания вообще бесполезны: если на вопрос «почему» нет очевидного ответа и если Нора не жестокая убийца, угрожающая обществу, возможно, людям и не нужно знать причину, чтобы ей сочувствовать. Возможно, Джулиану удастся отвлечь их внимание от причины и обратить его на промахи полицейских, которые допрашивали ребенка без адвоката и родителей.

Стоит хотя бы попытаться.

Вечером ему звонит Маюми, и ее голос, как и всегда, весел и жизнерадостен. У нее окно между пациентами, и она просто хотела сказать ему «привет».

— Привет, – говорит Джулиан. – Я соскучился.

Он представляет, как она сидит в своем кабинете с зелеными растениями и серым диваном (слегка неудобным, но не настолько, чтобы пациентам было слишком уж некомфортно, но и недостаточно удобным, чтобы им хотелось задержаться дольше, чем на час), с коробкой бумажных салфеток на столике (для тех, кому захочется поплакать) и проволочной мусорной корзиной (чтобы выбрасывать в нее промокшие от слез салфетки или их ошметки, если пациент не из тех, кто плачет, а из тех, кто нервно рвет салфетки на кусочки). В конце дня Маюми обычно надиктовывает заметки или разговаривает по телефону, расхаживая при этом по кабинету, чтобы набрать необходимое количество шагов, которое ее заставляют проходить умные часы. Сам Джулиан действительно ходит – по подъездной дорожке к дому Мартины – и смотрит на собственный фитнес-браслет: ему хотелось бы пробежаться по тропе к Волчьему ручью, но у него куча работы, а суставы в последнее время болят, даже если он не бегает.

— Как там Маюми-младшая? В чем сегодня маринуется? В соусе барбекю или в оливковом масле с лимонным соком? Или просто в мороженом?

— Это не Маюми-младшая. Я не хочу называть ребенка в честь себя! Мы уже это обсуждали.

— Ну ладно, – говорит Джулиан. – Как насчет какого-нибудь старомодного имени типа Джозефины? А Маюми пусть будет вторым именем.

— Может быть, – смеется она. – А если это мальчик, то Джулиан-младший? Сокращенно Джей-Джей?^[8]

— Ладно, я понял. Ты права. Джей-Джей как-то не звучит. Если будет мальчик, тогда, может, Бернард. Или Сайрус, или Тео.

— Может быть, – снова говорит Маюми. – Сначала посмотрим на ребенка, на кого он будет похож. Или она.

— Угу. – Секунду он молчит: сперма донорская, поэтому ребенок не будет похож на него, но он знает, что Маюми не это имела в виду, и потом, ни к чему снова поднимать эту тему («У нас будет ребенок, и неважно, каким способом он зачат!»). Они это обсуждали. То, что генетически это будет не его ребенок, для Джулиана не имеет значения; в конце концов, Сайрус не был его биологическим отцом, и это не имело значения для них обоих, но иногда Джулиану казалось, что он со своей бесполезной спермой подвел Маюми. Он говорит только: – Но чем маленький Бернард будет отличаться от маленького Сайруса?