Книга Покаяние, страница 56 – Кристин Коваль

Однажды они поехали во Всемирный торговый центр. Оба уже бывали в Эмпайр-стейт-билдинг, но не в башнях-близнецах. На лифте они поднялись на сто седьмой этаж Южной башни и сфотографировались на смотровой площадке, и Джулиан показал на ресторан «Окна в мир» в Северной башне.

— Как только получу свою первую серьезную работу, приглашу тебя туда на ужин.

— А что, других вариантов нет? – спросила Энджи. Она отступила от края смотровой площадки и поежилась.

— С каких это пор ты боишься высоты?

— Я не боюсь. Я просто замерзла. Пошли.

Джулиан накинул ей на плечи свою куртку поверх той, которая на ней уже была.

— Ну да, немного прохладно, но ты же из Колорадо.

Энджи пожала плечами. Обычно ей нравились виды города, когда сверкающие огни и ряды улиц внизу походили на ожившую карту, но джинсы у нее промокли от мелкого дождя, а облака, наполовину заслонившие небоскребы, ограничивали обзор. В прошлой жизни они бы катались в марте на лыжах без курток, только в свитерах и перчатках. В солнечные дни они надевали вместо лыжных масок «рэй-бены» и в шутку спорили, у кого из-за очков лучший лыжный загар: порозовевшие щеки и круги вокруг глаз, как у енотов. От голубого неба кружилась голова, и можно было даже разглядеть горы Ла-Саль в Юте на расстоянии ста шестидесяти километров. В самые теплые дни они катались в купальниках (ну а что?) и обедали на склоне в гостинице «Орлиное гнездо», рядом с которой выставляли пляжные лежаки и на максимум врубали «Бич бойз». В марте в Лоджполе часто бывало холодно, но теперь она помнила только, как каталась на лыжах в бикини, как горное солнце грело кожу и как сверкал в небе прохладный свежий воздух.

— Ничего страшного, – сказал Джулиан. – У меня есть кое-что для согрева. – Из внутреннего кармана куртки на плечах Энджи он вытащил фляжку, сделал большой глоток и протянул фляжку ей.

Она тоже глотнула.

— Поедим на ужин тайское?

Каждое утро, пока Энджи собиралась на работу, ей звонил Роберто. По вечерам он звонить не мог, потому что в ресторане это самое загруженное время, но с Энджи он разговаривал каждый день и даже прислал ей денег на автоответчик, чтобы оставлять сообщения, когда ее нет дома. Сказал, что купил им с Ливией такой же и поставил на кухонную стойку, чтобы видеть, если загорится лампочка, оповещающая о новых сообщениях.

Обычно Роберто рассказывал о погоде, о своих новых рецептах или сериалах, которые они смотрят с Ливией. Говорил он недолго и почти каждый раз заканчивал словами:

— Знаю, ты занята, но я просто… Мне просто нужно было услышать твой голос, чтобы убедиться, что у тебя все хорошо.

— Все хорошо, пап, – обычно отвечала Энджи. – Спасибо, что позвонил. А вы как?

На другом конце провода воцарялась короткая пауза: он – нормально, а вот Ливия – нет и, возможно, никогда не будет. После смерти Дианы в душе у Ливии сорняком укоренилась скорбь, и ей не нужно было ни подкормки, ни новой трагедии, чтобы цвести пышным цветом. Скорбь захватила все ее существо. Роберто был слишком предан Ливии, чтобы жаловаться, но Энджи знала, что означает его молчание. Все по-прежнему. Единственный раз, когда он ответил честно, он сказал только:

— Fa niente, carina^[6]. Теперь вся наша жизнь крутится вокруг ресторана.

Ничего нормального в этом не было, но Энджи последняя, кто мог бы помочь матери справиться со скорбью, и потому она оставила все как есть.