Книга Покаяние, страница 59 – Кристин Коваль

— Почему мы ссоримся из-за этого? Мы ведь заодно, – сказал он.

Ливия была не из тех, кто подставляет другую щеку, она скорее придерживалась принципа «око за око», и Энджи была почти уверена, что мать до сих пор не простила ни ее, ни тем более Джулиана. Думать о будущем пока не время.

Энджи не вполне понимала, почему так разозлилась. Джулиан прав. Они заодно. Может, все дело в ее собственной вине и скорби, из-за которых всколыхнулись воспоминания о смерти сестры, хоть она и думала, что эти чувства успокоились еще четыре года назад, или, возможно, она беспокоится, потому что знает, что Ливия взбесится, если выяснится, что их отношения так и не прекратились. И она не понимала, почему защищает мать. Что бы Энджи ни делала, Ливию это не устраивает: мало приезжает домой, зря выбрала искусство, зря переехала в Нью-Йорк. Иногда Энджи спрашивала себя, что хуже: ее причастность к смерти Дианы или отказ вернуться домой и заниматься рестораном. Но как бы там ни было, Ливия – ее мать, и она не виновата в том, что она такая, какая есть. Потеря Дианы подкосила ее, что-то вывело ее из равновесия и так никуда и не делось, томясь на поверхности. Энджи не хотелось тревожить эту злую скорбь. Так или иначе, они с Джулианом спорили так долго, что она не уследила за временем и вместо метро пришлось ехать на такси, которое было ей не по карману. Сидя на заднем сиденье, она закрыла глаза и сделала десять глубоких вдохов – так ее учил успокаиваться перед важными соревнованиями Роберто.

Она опоздала на пять минут, но Идара, совладелица галереи, почти не моргнула глазом, когда Энджи влетела на свое рабочее место за стойку администратора. Энджи повезло с работой: «Хоббс и компания» – не слишком известная галерея, платят копейки, но Идара относилась к ней по справедливости и однажды сказала, что, возможно, когда-нибудь выставит ее картину в одном из залов на цокольном этаже. Керри Джеймс Маршалл и Джуди Рифка знали Идару и иногда заглядывали на вернисажи, и Энджи, всякий раз пораженная подобными встречами, не могла выдавить из себя ничего кроме «приятно познакомиться». Ни у кого из ее друзей не было такой работы, и Энджи терпеть не могла опаздывать и не выносила даже мысли о том, что может упустить свою возможность.

— Классные туфли, – сказала Идара, глядя на яркие шпильки Энджи.

Энджи улыбнулась. Одеваться так хорошо, как Идара, которая будто вынимает вещи из гардероба какого-нибудь дизайнера, ей не светит, но все равно приятно. Идара была высокая и стройная, такая же изящная и прекрасная, как супермодели на обложках «Вог», практически живое произведение искусства. Энджи копировала ее стиль, но старалась делать это не слишком нарочито. Туфли она нашла в комиссионке – может, их отнесла туда какая-нибудь настоящая супермодель, надев всего лишь раз, но Идаре необязательно знать, где Энджи их купила. После стольких лет занятий лыжами у Энджи мощные квадрицепсы, которым не помогут никакие диеты, и ее ногам не тягаться с такими тонкими ногами, как у Идары, а вот ступням – вполне.

Энджи сделала глубокий вдох; ей уже лучше. Галерея была ее личным убежищем. Гладкие полы и однотонные стены впитывали эмоции, как чистый холст впитывает краску, и превращали ее чувства в нечто новое. У каждого полотна было на стене свое пространство, а рядом – ничего, что бы отвлекало внимание. Если посетители разговаривали слишком громко, их голоса эхом отдавались в гулких залах первого этажа, а толстые стены не давали проникнуть в помещение несмолкающим автомобильным гудкам и сиренам. Энджи регистрировала посетителей, отвечала на звонки и иногда – на вопросы об экспонатах и художниках, а в остальное время мечтала, что когда-нибудь здесь выставят и ее работы.