Книга Английская жена, страница 46 – Эдриенн Чинн

— Нарисуй меня. – Томас протянул ей закрытый альбом и карандаш.

— Что? – Элли непонимающе уставилась на него.

— Нарисуй меня. Я хочу, чтобы у меня осталось что-то на память от тебя. Что-то, что будет предназначаться только мне.

— Серьезно?

— Если бы я умел рисовать, рисовал бы только тебя. Но я всего лишь рыбак, у которого нынче в руках винтовка и лопата.

Элли открыла альбом на чистой странице, взяла карандаш. Глубоко вздохнув, она попыталась унять дрожь и взглянула на Томаса.

— Солнце прямо в глаза бьет.

— Непорядок. – Томас вскочил и протянул руку Элли. – Пойдем туда, за дюну.

Она протянула в ответ свою руку и, не отводя от него глаз, поднялась на ноги, опираясь на его крепкую ладонь.

— Пойдем.

— Надеюсь, там наши парни еще не успели заминировать.

Элли замерла и медленно вытащила босую ногу из песка.

— Они что, минировали пляж?

Томас рассмеялся:

— Да я просто пошутил, девонька! Никто здесь ничего не минировал. Во всяком случае, пока. – Но, взмахнув рукой куда-то в восточном направлении, серьезно добавил: – Есть много пляжей поближе к Германии, чем Холкхэм, они вон там. Так что можем смело идти. – И он взял ладонь Элли в свою.

За тростником и болотными травами тянулись вверх высокие сосны, внизу же, у самой кромки воды, среди темной зелени петляла тонкая нитка колючей проволоки.

Элли легла на мягкий прохладный песок в тени зарослей.

— Какая жуть эта колючая проволока. Чтобы казалось, будто все у нас нормально, надо смотреть на море.

Томас растянулся рядом с ней.

— Знаешь, а мне здесь гораздо больше нравится.

Элли быстро провела языком по вмиг пересохшим губам, румянец выступил на ее щеках.

— И мне. Так что садись и говори что-нибудь. Как ты умеешь.

— Что говорить, Элли Мэй?

— Меня так только отец называет. Как ты узнал? – удивилась она.

— Но ты же католичка, причем хорошая, правда? А у католичек всегда есть второе имя. И было нетрудно догадаться, какое именно.

— И ты догадался, – ответила Элли и всмотрелась в худое лицо Томаса, готовясь провести первую линию. Взгляд – линия. Еще один – и еще линия. – Расскажи мне о Ньюфаундленде. О своей семье. У тебя есть братья или сестры?

— Когда-то были. Два брата и сестра. Они умерли от испанки зимой восемнадцатого года. Все, друг за другом. Я тоже заболел и даже почти умер, но Боженька, видимо, посмотрел на меня и сказал: «Не в этой жизни, парень. Ты еще не готов пройти сквозь священные врата».

— Очень сочувствую, Томас.

— Мне тогда было всего три. И я знаю братьев и сестру только по маленьким крестикам с именами на кладбище Святого Стефана, недалеко от нашего дома. И еще по рассказам матери. Я расспрашивал ее. Она называла их по именам и загибала пальцы, вот так, – показал Томас, – Элизабет Мари, Эфраим Пол, Альфонс Уильям.

Элли вскинула взгляд на Томаса. Он сидел, глядя на линию деревьев, и ветер трепал его выгоревшие светлые волосы.

— А как твои родители отнеслись к твоему решению пойти в армию?

— Плохо отнеслись, честно говоря. – Томас кашлянул. – Очень это им не понравилось. Ты знаешь что-нибудь о битве при Сомме?

— Конечно, знаю. Самое страшное сражение в предыдущей войне. Тысячи погибших.

— Семьсот восемьдесят ньюфаундлендцев. Они победили в битве при Бомон-Амеле первого июля тысяча девятьсот шестнадцатого года. На нейтральной территории стояло обгоревшее дерево. Это было самое опасное место. Большинство полегли именно там. – Томас снова откашлялся, затем прижал пальцы к глазам. – В тот день не стало троих моих дядьев. Наутро после битвы от огромного полка ньюфаундлендцев осталось шестьдесят восемь человек. Мой отец был среди них. – Томас взглянул на Элли. – Мать рассказывала, что пить он начал именно после того, как вернулся оттуда.