Книга Тень против света, страница 3 – Сира Грин

— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина, когда я обессиленно откинулась назад, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Мой собственный голос показался мне чужим — надтреснутым, шершавым, точно старая пластинка.

— Странно, — выдавила я, прислушиваясь к отголоскам боли. — Тело ноет, голова… раскалывается. И я… — я запнулась, не решаясь произнести вслух то, что казалось абсолютным безумием. — Я ничего не помню. Совсем ничего.

Врач не вздрогнул. Он не охнул, не вскинул брови в изумлении. Его лицо осталось непроницаемым, даже уголки глаз не дрогнули. Возникло пугающее ощущение, что он не просто не удивлён — он заранее ждал именно этих слов.

— Вы находитесь в центральной городской больнице Верлинга, — произнёс он ровным, почти механическим тоном, словно зачитывал запись из истории болезни. — Ваше имя — Саманта Зинвер.

Имя обрушилось на меня, как удар под рёбра — тяжёлый, внезапный, выбивающий дыхание. На его фоне недавняя головная боль показалась лишь слабым эхом, детской прелюдией к настоящей муке. Это имя звучало знакомо до боли — слишком знакомо, — но одновременно чуждо, неправильно, словно надетое не на ту душу. Моё — и в то же время не моё. Запретное. Неверное. Словно кто-то произнёс его вслух, нарушив невидимый запрет. Я не стала спорить. Не возразила, не оттолкнула эти слова. Лишь коротко мотнула головой — жест резкий, почти механический, будто пыталась стряхнуть с висков липкую паутину мыслей и одновременно показать врачу, что услышала. Но дальше этого движения понимание не продвинулось ни на миллиметр.

— Как я здесь оказалась? — голос вышел хриплым, едва слышным.

Врач замер. Всего на мгновение — крохотную, почти незаметную долю секунды, — но в этой паузе вместилось нечто тяжёлое, вязкое. Словно он мысленно перебирал стопку возможных ответов, взвешивал каждое слово, решая, какую долю правды мне можно отдать, а какую следует оставить в тени. Молчание стало густым, осязаемым, как остывшая смола.

— Вы упали с крыши, — сказал он наконец, спокойно, без интонаций. — С десятого этажа.

Лицо моё вытянулось, застыло в нелепой, натянутой маске. В голове вспыхнула одна-единственная, яркая, как вспышка молнии, мысль: бред. Абсолютный, непроницаемый, запечатанный наглухо бред. После падения с десяти этажей не выживают. От человека остаётся лишь размазанное пятно на асфальте, которое потом собирают по частям в чёрные пакеты. Смех — короткий, рваный, больше похожий на всхлип — застрял где-то под рёбрами, колол острыми краями, но не вырвался наружу.

— Вы уверены? — прошипела я, чувствуя, как протест вырывается наружу, как горячая волна. — Именно с такой высоты? — Нервный смешок всё-таки сорвался, сухой и резкий. — Меня бы соскребали с асфальта шпателем!

Он даже не моргнул. Продолжил тем же ровным, бесстрастным голосом, будто моя вспышка была всего лишь лёгким шумом на фоне кардиограммы.

— По словам очевидцев, вы падали вместе с молодым человеком. Оба. Ваше выживание… и то, что у вас почти нет серьёзных травм… иначе как чудом это назвать сложно.

Чудо.

Слово вонзилось в сознание, как ржавый гвоздь. Подходящее. Пугающее. Слишком громкое. Оно не желало укладываться в голове, сопротивлялось, скрежетало по нервам. Я заставила себя медленно выдохнуть, утопила это странное, колючее чувство глубже, под рёбра, и задала следующий вопрос — цепляясь за него, как за последнюю тонкую нить, способную удержать меня от падения в окончательную пустоту.