Книга Тень против света, страница 4 – Сира Грин

— И как долго я… была без сознания? — голос дрогнул на последнем слове, словно само произношение этой фразы требовало усилий.

— Ровно неделю, — ответил врач всё тем же ровным, почти бесцветным тоном.

Я выдохнула — медленно, с явным облегчением, будто внутри распрямилась туго натянутая струна. Неделя. Всего семь дней. Это звучало почти по-человечески. Не месяц, не годы, не вечность. Терпимо. Выносимо. Я даже позволила себе на мгновение закрыть глаза, чувствуя, как воздух мягко проходит через горло, уже не царапая.

— А парень?.. — вопрос вырвался сам собой, опередив любую осознанную мысль. Если чудо коснулось меня, то оно должно было коснуться и его. Иначе всё теряет смысл. Иначе я одна упала в эту пропасть.

Врач не заставил ждать.

— Состояние стабильное, — произнёс он спокойно, без лишних эмоций. — Он пришёл в сознание два дня назад.

Напряжение, которое всё это время сжимало грудную клетку стальным обручем, вдруг ослабло. Петля, незаметно затянувшаяся вокруг сердца, медленно разжалась. Из глубины груди вырвался тихий, почти невольный вздох — звук, который я сама едва услышала. Он был похож на первый настоящий вдох за долгое время.

— А с памятью…?.. — последние слова я почти прошептала, боясь, что ответ разобьёт и эту последнюю тонкую опору.

Мужчина чуть помедлил — не из жалости, а словно подбирая точные слова.

— Ретроградная амнезия. Он помнит момент падения — утверждает, что падал вместе с девушкой. Но кто она… кто он сам… этого он не знает.

— Понятно… — выдохнула я. Слово прозвучало тихо, чуждо, будто принадлежало не мне.

Я опустила взгляд на собственные руки. Пальцы, не слушаясь, переплетались, цеплялись друг за друга, сжимались в замок, разжимались и снова сплетались — маленький, бессознательный танец тревоги, который я уже не пыталась скрыть. Кожа на костяшках побелела от напряжения.

— Я сообщу ему, что вы пришли в себя, — продолжил врач, не повышая голоса. — Вам стоит встретиться. Иногда такие встречи… возвращают осколки.

— Почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, — ответила я. Улыбка, которую я попыталась изобразить, вышла тусклой, вымученной. Она не согревала лицо — скорее трескалась на нём, как тонкий лёд под ногой.

Да, где-то глубоко внутри действительно горело желание увидеть его — того, с кем я падала. Желание едкое, колючее, почти болезненное. Любопытство смешивалось с тревогой, тревога — с чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Но поверх всего этого лежала тяжёлая, непоколебимая уверенность: встреча не вернёт память. Она лишь покажет, что мы оба смотрим в одну и ту же пустоту — и это знание будет ещё тяжелее, чем одиночество в ней.

— Попробовать всё равно нужно, — мягко, но настойчиво сказал доктор. — А сейчас вам лучше отдохнуть. Я зайду позже.

Я молча кивнула. Мужчина поднялся, подошёл к двери и закрыл её за собой так тихо, почти беззвучно — словно боялся, что даже лёгкий щелчок замка может расколоть хрупкую, едва установившуюся тишину, в которой я теперь оставалась одна.

Палата снова опустела — до зябкой, почти осязаемой пустоты. Белые стены давили, словно свежий, безжалостный снег: холодные, слепящие, лишённые всякой тени и тепла. Только тонкая занавеска у окна продолжала жить своей лёгкой, равнодушной жизнью — колыхалась от дыхания сквозняка, мягко шуршала, будто шептала утешение, которого я всё равно не могла разобрать.