Книга Попаданка. Замуж по принуждению, страница 166 – Юлий Люцифер

Проклятье.

Она действительно могла не быть прямой союзницей Мирей.

И при этом быть ужасающе готовой терпеть ее рядом как контролируемое зло ради шанса в будущем.

Это делало Агнес не предательницей из дешевого романа.

Хуже.

Человеком, который слишком давно умеет считать смерть допустимым риском, если на кону — слом системы.

— А “правильная потеря”? — спросил Кайден. Голос был слишком ровным. — Это тоже твои слова?

Агнес молчала дольше, чем раньше.

Потом ответила:

— Да.

Снова тишина.

Я почувствовала, как у Кайдена внутри что-то резко и темно ударило в стену.

Через метку — почти больно.

Потому что вот это уже было личным.

Не про дом вообще.

Про него.

Про меня.

Про то, что могло случиться.

— Объясни, — сказал он.

На этот раз в одном слове было больше угрозы, чем в иных приказах.

Агнес выдержала.

— Это не значило “убейте женщину, чтобы удержать мужчину”, — сказала она. — Это значило: если дом снова попытается сделать из женщины жертву для вас двоих, один из вас должен быть готов потерять дом, а не ее.

Я моргнула.

Что?

Кажется, не только я.

Эдриан выпрямился.

Селена резко нахмурилась.

Даже Кайден на секунду словно сбился.

Агнес продолжила:

— Мирей всегда говорила “правильная потеря”, имея в виду женщину. Я — дом. Контур. Кровь. Все, на чем вас держали. Я не раз пыталась донести это до вашей матери. Потом — через Эвелину, но слишком поздно. Потом — через намеки тебе. Но ты слишком долго верил, что можно спасти и женщину, и дом одновременно.

Ох.

Вот теперь в комнате действительно качнулся пол.

Потому что если это правда…

Тогда все последние слова в тетради читались иначе.

Не как план моей смерти.

А как расчет на то, что он однажды должен будет выбрать потерять дом, чтобы не потерять женщину.

И именно к этому мы, черт возьми, и пришли.

К камню.

К разрыву.

К тому, что дом уже треснул.

Я перевела взгляд на Кайдена.

Он тоже это понял.

Сразу.

И именно потому лицо стало еще жестче.

Потому что, если Агнес говорит правду, она все это время подталкивала его к тому, чтобы однажды сделать именно тот выбор, который он так долго считал невозможным.

— Вы играли в чудовищно долгую игру, — сказала я тихо.

— Да, — ответила она без колебаний.

— И считали, что имеете на это право.

— Нет. Я считала, что у меня нет права не играть.

Вот это и было ядром Агнес.

Не мягкость.

Не невиновность.

Не “я делала как лучше” в милой форме.

Жестокая, ясная убежденность, что без грязных решений грязные системы не умирают.

И, хуже всего, часть меня это понимала.

Часть — ненавидела.

Часть — уважала.

Отвратительное сочетание.

— Почему тогда не сказали прямо? — спросила я. — Почему не пришли и не сказали: “сожгите этот дом и уходите”?

Агнес посмотрела на меня почти устало.

— Потому что люди, выросшие в клетке, редко бегут, если им просто показать открытую дверь. Сначала они должны разучиться считать прутья домом.

Тишина.

Снова.

Потому что это тоже было слишком похоже на правду.

Кайден подошел к столу.

Очень медленно.

Взял тетрадь. Закрыл.

Потом спросил:

— Ты знала про Мирей в ночь смерти Эвелины?

Это был главный вопрос.

Я поняла сразу.

И все поняли.

Потому что именно от ответа на него зависело, останется ли Агнес страшной союзницей — или станет чем-то, что уже нельзя будет оставить в доме.

Агнес посмотрела прямо ему в глаза.