Книга Неравный брак, страница 25 – Альма Смит

Через несколько минут послышались легкие шаги. Амина.

— Вы хорошо справились, — прошептала она, озираясь.

— Бабушка Залина злится, но… но она всегда злится. Артем Исмаилович остался доволен, я видела.

— Доволен? — горько усмехнулась Вероника.

— Он был доволен работой дрессированного животного.

— Но он защитил вас! — настаивала Амина.

— Вчера. И сегодня он мог бы ничего не говорить, уехать молча. Но он дал вам шанс показать всем, что вы… что вы его жена. По крайней мере, для виду.

Вероника вздохнула. Девочка была права. В этом безумном мире их «брака» такая мелкая, унизительная сцена была актом милосердия. Он дал ей инструмент для выживания. Публичное признание. Пусть и фальшивое.

— Что мне делать теперь, Амина? — спросила она, и в голосе ее прозвучала беспомощность.

— Сидеть в комнате и ждать, пока он соизволит вернуться?

— Нет! — глаза Амины вспыхнули.

— Вы должны… жить. Показать, что вы не сломались. Хотите, я покажу вам аул? Настоящий? Не только этот дом. Только… — она понизила голос, — нужно, чтобы бабушка Залина не видела.

Желание вырваться за стены этого дома, увидеть что-то кроме каменных стен и ненавидящих лиц, было таким острым, что пересилило страх.

— Да, — быстро согласилась Вероника. — Покажи.

Они пошли не через главные ворота, а через ту самую калитку у конюшни, откуда Вероника пыталась бежать. Амина ловко откинула щеколду.

— Здесь редко кто ходит, — объяснила она.

— Обычно все через главный вход.

Они вышли на узкую тропинку, огибавшую дом с тыльной стороны. Отсюда открывался вид не на парадный фасад, а на настоящую, непричесанную жизнь аула. Кривые улочки, бегущие вниз по склону. Дома, похожие на крепости, сложенные из грубого камня.

Запах дыма, скота, свежего хлеба. Крики детей, гонявших по улице самодельный мяч. Женщины, несущие воду из колодца, тяжелые кувшины на плечах. Их лица были усталыми, потными, но не злыми. Они бросали на Веронику беглые, любопытные взгляды, но не более того.

— Это наш мир, — тихо сказала Амина.

— Не такой богатый и важный, как у Артема Исмаиловича, но… настоящий.

Они шли дальше, и Вероника начала различать детали. Не все смотрели на нее с враждебностью. Пожилая женщина, сидевшая на завалинке и чинившая сеть, кивнула ей с молчаливым одобрением.

Двое маленьких мальчишек, увлеченно что-то делавших из проволоки, даже улыбнулись. Здесь не знали о ее «позоре». Здесь видели просто новую жену Касымова. И это было… терпимо.

Амина показала ей маленькую школу, где училось всего десять детей. Лавку старика Магомеда, где продавалось все — от гвоздей до леденцов. Пахучий загон с овцами на окраине.

И по мере их прогулки Вероника начала замечать другое. Взгляды, которые бросали на Амину. На ее слишком вольную, для многих здесь, походку. На ее желание учиться, которое Залина называла «глупостью».

Амина была своей, но и чужой одновременно. Как и она, Вероника. Просто в другой степени.

— Они не все плохие, — сказала Амина, словно угадав ее мысли.

— Они просто… живут так, как жили их отцы и деды. Они боятся нового. Боятся, что их мир рухнет.

Вероника смотрела на горы, на эти вечные, молчаливые каменные стражи, и думала, что, возможно, Амина права.

Этот мир был жестоким и несправедливым к ней. Но он был хрупким. И его обитатели цеплялись за свои традиции как за якорь, спасающий от хаоса.