Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 60 – Ник Савельев

Чёртов француз. Что он имел в виду? Ненависть? Иронию?

Я остановился у окна. Внизу во дворе появился какой-то офицер, пересёк его, скрылся в боковом флигеле. Обычная жизнь. А я здесь жду приговора.

Может, сбежать, пока не поздно? Дверь не заперта, часовой далеко. Спуститься по лестнице, пересечь двор, выйти через калитку. И бежать. Бросить всё — Катарину, деньги, тюльпаны. Просто исчезнуть. Затеряться в какой-нибудь деревне, жить под чужим именем. Изображать немого, или сумасшедшего, а еще лучше — сумасшедшего немого. Без документов, без связей, без будущего. И каждую ночь ждать, что кто-то постучит в дверь.

Нет. Бежать, значит признать вину. Тогда они решат, что я шпион, и найдут меня. Хагенхорн найдёт. Такие как он всегда находят.

Я сел на стул, сжал голову руками. Ждать. Только ждать. Минуты тянулись резиновые. Часы на стене тикали громко и издевательски. Каждое тик-так приближало меня к чему-то — к смерти или к свободе, я не знал.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. Прошёл час. Или полчаса? Я перестал понимать. Наконец, в коридоре послышались шаги. Я замер. Сердце ухнуло в пятки. Шаги приближались — тяжёлые, уверенные, не спешащие. Два человека, как минимум.

Дверь открылась. На пороге стоял Хагенхорн. Без солдат. Лицо — всё та же пустота. Он шагнул в сторону, освобождая проход. Второго человека, стоящего за спиной Хагенхорна в тени дверного проёма, я поначалу не заметил. Потом незнакомец шагнул в комнату, и я его разглядел как следует.

На вид он был лет тридцати, может, немного больше. Смуглый — это был не загар, а природная смуглость, которую не вытравить годами, проведенными под голландским небом. У него были короткие чёрные волосы, чуть длиннее, чем носят местные офицеры, и ранняя седина на висках — несколько светлых нитей, заметных только когда свет падал сбоку. Глаза тёмные, почти чёрные, живые. Он не смотрел на меня в упор, а скользил взглядом, словно оценивал.

Одет он был в обычный голландский мундир, тёмно-синий, добротного сукна, с офицерскими нашивками. Мундир сидел на нём ладно, как на человеке, который носит его каждый день. У него была обычная военная выправка. Пальцы на правой руке чуть шевелились, словно он отсчитывал ритм, но лицо оставалось спокойным.

Хагенхорн прошёл к столу, сел на своё место. Незнакомец остался стоять, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Жест был спокойный, хозяйский, как у человека, который умеет ждать и не тратить на это силы.

— Капитан Соломон де Мескита, — представил его Хагенхорн. — Он будет заниматься вашим делом. А я вас оставлю. Предупреждаю сразу, Монферра — я буду поблизости, и не дай вам бог выкинуть какую-нибудь глупость.

Он отпер ключом ящик стола, забрал какую-то тетрадь, запер стол, и вышел в коридор.

Соломон Де Мескита. Странное имя для офицера. Скорее всего, он сефард. Сефарды, выходцы из Испании и Португалии, бежавшие от инквизиции. В Амстердаме их было много — торговцы, банкиры, врачи, учёные, в общем, уважаемые люди. Военных среди них не бывает. Точнее, так я думал. До сегодняшнего дня.

Де Мескита уселся на место Хагенхорна и кивнул мне.

— Садитесь, местер де Монферра, — произнес он. — Итак, вы расшифровали письмо. Рассказывайте.

Голос у него был низкий, с акцентом — не голландским, не французским, а каким-то своим. Гласные чуть длиннее, согласные мягче. Он спотыкался на каждом жестком «г», превращая его в легкий выдох, и эта манера выдавала в нем южанина быстрее, чем его внешность. Так говорят люди, с детства впитавшие несколько языков.