Книга Измена. Игра на выживание, страница 68 – Луиза Анри

Я снова уставилась в потолок. Золотая клетка захлопнулась. Дверь я открыла сама. Теперь я была не пленницей, а… своей. Что это значило? Я не знала. Знало только одно: мир «до» был мертв. Начиналась новая жизнь. Жизнь в разломе. И я только что сделала первый шаг в бездну, держась за руку самого дьявола. Рука в повязке снова заныла, напоминая о цене выживания. Цене, которую мне предстояло платить каждый день. Теперь уже добровольно.

Оливия

Роскошь виллы Яна была удушающей. Мраморные полы, холодные и безупречные, отражали ее одиночество, как кривые зеркала. Шелк простынь, нежнее лепестков, не мог успокоить нервную дрожь, пробегавшую по коже при каждом неожиданном звуке за дверью. Она жила в музее смерти, где каждый предмет кричал о неправедном богатстве, а за каждым окном, за решеткой из стволов охраны, маячил призрак Риты или невидимый Сенатор.

Дни текли в монотонном ритме золотой каторги. Завтрак на террасе с видом на слишком идеальный сад. Прогулка — только в пределах высокой стены, под бдительным оком Тихона или его безликих тенеподобных людей. Чтение книг из огромной, пыльной библиотеки, где трагедии Шекспира казались легкими комедиями на фоне ее жизни. Обеды в столовой, способной вместить полсотни человек, за столом на одного. Иногда — ужин с Яном. Эти моменты были одновременно пыткой и наркотиком.

Его присутствие наполняло комнату, как грозовой фронт. Он мог быть ледяно-вежливым, расспрашивая о ее руке, о самочувствии, о книгах. А мог молчать, его темный, нечитаемый взгляд скользя по ней, заставляя кровь приливать к щекам и путаться мысли. Порой, чаще поздно ночью, когда он приходил к ней, измотанный, пропахший дымом и чужим потом, в его прикосновениях была грубая, почти отчаянная нежность. В эти мгновения ненависть таяла, уступая место потоку огня. Она тонула в нем, забывая о страхе, о крови, о мире за стенами. Это было влечение, глубокое, животное, почти болезненное. Оно заставляло ее отвечать на его поцелуи с такой же жадностью, цепляться за него, как за единственную скалу в бушующем море.

А потом наступало утро. Она видела газету, которую осторожно убирал слуга (но она успевала прочесть заголовки: "Кровавая разборка на окраине", "Пропала семья свидетеля"). Или слышала обрывки разговора Тихона с Яном в кабинете — цифры, имена, слово "ликвидирован". Или просто ловила на себе взгляд молодой горничной — смесь страха, зависти и немого вопроса: "Как ты можешь жить с ним?"

Тогда чувство отвращения поднималось комом в горле. Отвращение к его миру, к крови, которой были полит каждый камень этой виллы. Отвращение к самой себе — за свою слабость, за свою потребность в том, кто был олицетворением всего, что она когда-то презирала. Страх возвращался, усиленный в разы: страх за себя, страх за него (это было хуже всего!), страх, что этот темный огонь между ними сожжет в ней все живое, оставив лишь красивую, пустую оболочку, удобную для его мира. Золотая клетка превращалась в позолоченный гроб.

Ян

Кабинет был его крепостью, его командным пунктом. Здесь пахло дорогим деревом, сигарным дымом и властью. Но сегодня воздух был отравлен. Тихон только что ушел, оставив на столе доклад — сухой перечень последствий вчерашней "операции". Устранена угроза, укреплены позиции. Цифры прибыли. И — список потерь противника. Не абстрактные боевики. Имена. Фотографии. Мужчина лет сорока. Двое парней, едва вылезших из подросткового возраста. Пешки. Мясо, брошенное под колеса его машины Сенатором или кем-то еще.