Книга Измена. Игра на выживание, страница 69 – Луиза Анри

Он отшвырнул папку. Встал, подошел к окну. Внизу, в саду, он увидел ее. Оливия. Она сидела у пруда, под плакучей ивой, книгу держала, но не читала. Смотрела в воду. Ее профиль на фоне искусственной идиллии сада был таким хрупким, таким… чужим. Как редкая бабочка, залетевшая в цех тяжелого машиностроения.

Его мир. Мир силы, расчета, крови и беспощадных законов. Мир, в котором он был королем. Мир, который он построил костями и волей. И она. Свет. Тот самый свет, который он впервые увидел в ее упрямых глазах еще тогда, в подвале. Он втянул ее сюда, в самую гущу тьмы, обещая защиту. А что дал? Роскошную тюрьму. Постоянный страх. Шрамы на теле и, он подозревал, куда более глубокие — на душе.

Любовь? Да. Дикая, всепоглощающая. Та, что заставляла его забывать о бдительности, когда он был рядом с ней. Та, что делала его уязвимым — не перед врагами (он бы разорвал любого), а перед ней самой. Перед ее страданием, ее тихим отчаянием, ее попытками сохранить что-то от прежней себя в этом аду.

Именно эта любовь заставляла его видеть свой мир ее глазами. Видеть трупы за сухими строчками докладов. Видеть страх в глазах слуг. Видеть, как его защита душит в ней жизнь. Он, Ян, всегда знал цену своей власти. Платил ее сполна, без сожалений. Но видеть, как этой ценой платит она... Это было невыносимо. Как медленное убийство того единственного чистого, что у него было.

Он наблюдал, как она подняла руку, поправила прядь волос. Повязка на предплечье была маленьким белым пятном, напоминанием о цене ее присутствия в его жизни. Цене, которая будет только расти. Сенатор не уйдет. Рита не успокоится. Война будет эскалировать. И Оливия... Она не выживет здесь. Не выживет духовно. Ее свет погаснет, затоптанный грязью его мира. Она либо сломается, либо... ожесточится, станет частью этого механизма. Как Рита? Мысль вызвала у него приступ тошноты.

Он вышел в сад. Шаги по гравию заставили ее вздрогнуть и обернуться. В ее глазах он прочел привычную смесь: страх, настороженность, влечение, усталость. И что-то новое — глухую резиньяцию, покорность судьбе, которая резала его острее ножа.

Он остановился рядом, глядя не на нее, а на пруд, где плавали дорогие карпы кои.

— Тебе здесь плохо, — сказал он не вопросом, а констатацией. Голос был тише обычного, лишенным привычной стальной уверенности.

Она промолчала. Ответом было все: ее поза, взгляд, сама атмосфера тоски вокруг нее.

Ян сделал шаг, который не планировал сделать никогда. Слова родились тяжело, как камни:

— Этот мир... Он съест тебя. Съест все, что в тебе... светлое. — Он нашел в себе силы посмотреть ей в глаза. — Я не хочу этого видеть.

Она замерла, не понимая. Он сам не до конца понимал, что говорит. Но идея, дикая, невозможная, уже пустила корни где-то глубоко внутри, пробиваясь сквозь толщу лет власти и привычки к жестокости. Идея изменений. Идея ухода.

— Что... что ты хочешь сказать? — прошептала она, голос дрожал.

Он не ответил сразу. Взгляд его скользнул по высоким стенам, по окнам, за которыми маячили тени охраны, по небу, которое было видно лишь кусочком. Его тюрьма была роскошнее, но тюрьмой оставалась. И для нее, и, как он вдруг осознал, возможно, для него самого.

— Я думаю, — сказал он очень медленно, как бы пробуя слова на вкус, ощущая их чудовищную тяжесть, — что нужно что-то менять. Кардинально. Иначе... — Он не договорил. Иначе он потеряет ее. Не физически (он бы этого не допустил), а духовно. А это было хуже смерти. Для них обоих.