Книга Измена. Игра на выживание, страница 72 – Луиза Анри

"Ты... цела?" — его голос был хриплым, срывающимся от напряжения. Он отстранился на сантиметр, сканируя меня взглядом, его руки тряслись — не от страха, а от выброса адреналина и гнева.

Я могла только кивать, рыдая беззвучно, без слез, от шока и облегчения.

Вокруг царил хаос. Подъехали остальные машины охраны, люди Тихона, он прижимая руку к окровавленному плечу, был на ногах, и отдавал приказы. Они добивали последних нападавших, пытавшихся отступить к фургону. Кто-то кричал в рацию о вызове скорой и полиции. Стоял вой сирен — уже городских.

Ян не обращал на это внимания. Он держал меня, его взгляд метался по моему лицу, по моей одежде, ища раны. Его ярость медленно сменялась леденящим, смертельным холодом. Он поднял голову, окидывая взглядом место нападения — разбитую витрину, труп агента у его ног, перевернутый фургон, окровавленного Тихона. Его взгляд остановился на вывеске ресторана, где он так недавно ждал меня, планируя нормальный вечер.

— Сенатор, — прошипел он. Одно слово, наполненное такой ненавистью, что стало холодно. — Они узнали. Просчитали. Потому что ты — цель.

Он снова прижал меня к себе, но теперь это был не порыв ярости, а жест обладания и одновременно отчаяния. Его губы коснулись моих волос.

— Никогда, — прошептал он так тихо, что услышала только я, сквозь звон в ушах. — Никогда больше. Никаких ресторанов. Никаких выходов. Пока я не раздавлю эту тварь.

Он поднял голову, и в его глазах горело новое решение. Страшное. Окончательное. Иллюзия изменений, выхода разбилась вдребезги вместе со стеклом ресторана. Тень Сенатора не просто нависла над клеткой. Она доказала, что клетка — единственное место, где он может попытаться удержать меня в живых. Цена свободы оказалась смертельной. И война только что перешла в личную, беспощадную фазу. Ян смотрел на хаос, и в его взгляде читалась клятва: он либо уничтожит Сенатора, либо погибнет сам. Но больше он не позволит миру приблизиться ко мне. Клетка снова стала единственным вариантом. И теперь — с еще более толстыми прутьями.

Роскошь виллы после нападения у ресторана приобрела гнетущее качество. Воздух казался гуще, пахнул не только дорогим деревом и цветами, но и порохом, дезинфекцией и страхом. Оливия чувствовала себя не просто обитательницей золотой клетки, а узником осажденной крепости. Охрана утроилась, патрули стали заметнее, гранича с паранойей. Выход за пределы стен был запрещен категорически — приказ Яна, отданный сквозь стиснутые зубы после той кровавой ночи. Его ярость сменилась ледяной, сосредоточенной решимостью, направленной вовне, на Сенатора. Но внутри крепости зрела другая угроза.

Оливия сидела в зимнем саду, пытаясь сосредоточиться на медицинском журнале. Рука почти не беспокоила, но внутренняя дрожь не проходила. Врачебная привычка замечать детали, читать невербальные сигналы, стала ее проклятием и защитой. Она видела слишком много.

Особенно ее настораживал Ярослав .

Старый соратник Яна, человек с лицом, изборожденным шрамами и прожитыми годами в подполье. Он был рядом с Яном, кажется, всегда. Командовал самыми «специфическими» операциями, пользовался абсолютным доверием. Но последнее время… Оливия ловила его взгляд на себе — не любопытный, не враждебный, а оценивающий. Холодный. Как будто рассматривал дорогую, но ненужную вещь, мешающую в гараже. А в последние дни, после усиления мер безопасности и отмены всех «светских» выходов, в его глазах появилось что-то новое: глухое недовольство, переходящее в презрение.