Книга Девушки с тёмными судьбами, страница 118 – И.В. Вудс

— И вы тесно взаимодействуете с месье Мэнроу? Он хороший руководитель?

Правда тут же подступила к горлу, словно желчь. Но проклятие не позволяло ей сорваться с губ.

— Когда мы не выступаем, он в основном предоставляет нас самим себе, – процедила Эмберлин сквозь стиснутые зубы. На самом деле она хотела сказать совсем не это. С языка так и рвались слова о том, что они должны были вытягиваться по стойке смирно каждый раз, когда Малкольм входил в комнату. Что он тщательно следил за тем, сколько они едят и что. Что он контролировал их столькими способами, что их невозможно даже подсчитать.

Габриэль кивала, внимательно слушая, пока они поднимались по последнему лестничному пролету на самый верхний этаж театра.

— Нью-Кора… – Габриэль задумчиво улыбнулась. – Должна признать, жить и выступать там было бы настоящим приключением.

— Тебе не удастся увидеть город, – выпалила Эмберлин. Она тут же прикусила язык, увидев, как брови Габриэль поползли вверх.

— Что?

— Я хотела сказать, что по большей части ты будешь находиться в театре. У нас не так много свободного времени. Времени на отдых, – пояснила она. – Когда мы не выступаем, то обычно проводим время вместе. Читаем, рисуем – занимаемся самыми простейшими вещами. Ничего захватывающего.

— Что ж, это нормально. Я и не ожидала, что у меня будет много времени для себя, – сказала Габриэль с милой улыбкой. – Мне достаточно просто быть там. Скажите, а ваш театр и правда такой замечательный, как все говорят?

Эмберлин поморщилась. Слишком красноречивая реакция.

— Он не идет ни в какое сравнение с Театром Пламени, – коротко сказала она.

Они сошли с последней ступени и направились по коридору, устланному красным бархатным ковром с позолотой. Произведения искусства в экстравагантных полированных рамах висели на стенах между закрытыми черными дверями, каждая из которых вела в другую часть театра.

— Ну, таких мест немного, – хихикнула Габриэль, и этот счастливый, беззаботный звук наполнил Эмберлин завистью и обожанием, столь же обжигающими, как и чувство вины. – Вам нравится быть Марионеткой, Эмберлин? Настолько, чтобы продолжить карьеру у месье Мэнроу?

У Эмберлин сжался желудок. Что она могла ответить на это?

— Я… я люблю своих сестер, – нерешительно начала она, сосредоточившись на своих туфлях, пока они бездумно прогуливались по роскошным коридорам театра. Она тщательно подбирала слова, прощупывая силу проклятия, пока оно наконец не позволило ей сказать то, что она чувствовала на самом деле, не раскрывая при этом всей правды. – Нет. Я не планирую здесь оставаться.

Ее сердце бешено забилось в груди, когда Габриэль замедлила шаг и остановилась. Нежное выражение ее лица сменилось легкой гримасой недоумения. Эмберлин тоже замерла и повернулась. Она не могла лгать, только чтобы заманить Габриэль в их труппу, но она также надеялась, что ее ответ никогда не дойдет до ушей Малкольма. Что он никогда не узнает, что она искала лазейки, точно как Женевьева. Находила в границах проклятия бреши настолько тонкие, чтобы сказать правду, но при этом не выдать всего. Вероятно, Малкольм все равно изобьет ее до потери сознания, если Габриэль отклонит его предложение, даже не ведая, какую роль сыграла Эмберлин в этом решении, – она бы отрицала все обвинения в ее адрес. Но это было лучше, чем чувство вины, которое словно тянуло ее сердце вниз, прямо в недра земли.