Книга Узоры прошлого, страница 145 – Наташа Айверс

Марьюшка, взволнованная и торжественная, принесла рубаху, платье, шаль, ленты — и мы начали собираться. Одевали меня молча. Лишь изредка Аксинья вздыхала от избытка чувств.

Поверх платья надели шубу, плечи укрыли белой шерстяной шалью. Волосы убрали под расшитый кокошник и повязали лёгкий платок. В руки вложили муфту, на ноги — тёплые сапожки.

Перед выходом батюшка вынес образ.

Я опустилась на колени.

— Господь благословит, — сказал он негромко, перекрестил меня и поцеловал в лоб.

Полозья саней тихо шуршали по насту. Мороз щипал лицо так, что на глазах выступали слёзы, а дыхание поднималось белым паром.

У церковных ворот уже ждал он — в новом кафтане, подпоясанный тёплым кушаком, в меховой шапке. Борода коротко подстрижена. Лицо серьёзное, собранное, но в глазах стояла такая тихая радость, что мир вокруг будто исчез.

Он протянул руки. Стоило мне вложить свои, как он притянул меня ближе и, наклонившись, тихо прошептал:

— Катенька… моя красавица.

В храме было тепло, пахло ладаном и воском. Пламя свечей мягко колыхалось.

Мы трижды обошли вокруг аналоя — медленно, под пение хора.

— И будут два одна плоть…

Я подняла глаза. Алёша стоял прямо, плечи расправлены, ясный взгляд голубых глаз светился нежностью.

После службы мы вернулись в дом отца. Стол накрыли в столовой. Были только свои: наши родители, дети, Полина, Елизавета, Фёдор, стряпчий с сыном, несколько близких людей.

Стол был накрыт по-купечески богато: кулебяка с рыбой, пироги с капустой и грибами, жаркое в глиняной утятнице, кутья с мёдом и изюмом. В тяжёлых штофах поблёскивали наливки, а в середине лежал круглый каравай, перевитый полотенцем — на счастье и долгую жизнь вместе.

Тимофей, подражая старшему брату держался степенно. Марья сияла, а Савелий изо всех сил пытался быть серьёзным. Когда разговоры стихли, батюшка поднялся.

Он поднял кубок.

— За молодых.

И уже громче, с улыбкой сказал:

— Совет да любовь!

Алексей Тимофеевич Ковалёв

Возвращались мы с Иваном к вечеру. День выдался долгий, мороз прихватывал, пар от лошадей шёл густой.

Гляну на него иной раз — и не верится, что тот самый парнишка передо мной, с которым когда-то по рукам ударили на пустыре, где ныне Дом Кузьминых стоит. В плечах широк, ростом меня почти догнал, шаг твёрдый, без суеты. Восемнадцатый год идёт.

Купец первой гильдии, Иван Степанович Кузьмин.

Бумаги ведёт чисто. В счётах не путается. Людей держит без крика, но строго. Слово его уже вес имеет. И хоть по крови он мне не сын — а по жизни вышло иначе. Своим считаю. Не по обязанности — по сердцу.

Моя Катя дала ему то, чего ни одна купчиха на моей памяти не отдала бы добровольно: власть, право принимать решение. Она не стала всё под себя подминать. Дело разделила меж детьми — каждому своё. Ивану — красильню, набивную, поставки. Тимофею — школу, больничные койки, артельные дела. Савелию — мастерские да его затеи бесконечные. Марье — образцы, альбомы, выставки. Сама же — над всеми. Не давит. Но присматривает, советует и направляет.

— К резчикам с утра? — спросил я, когда во двор въехали.

— Да, — ответил Иван. — Матушка новые узоры велела отвезти.

Я невольно улыбнулся. Сказал он это спокойно, без тени недовольства. Её слово для него закон. У неё он совета спрашивает, и она с ним говорит на равных, по-деловому. Не как с мальчишкой. Да что уж там. Даже с работниками говорила иначе, чем я привык: строго, но по-человечески тепло. Потому её не боялись — уважали и любили.