Книга Ретрит, страница 103 – Елена Владимировна Добрынина

— Да что ты у меня только о нем спрашиваешь, как будто это — самое важное на свете: чтобы я не была с Митей вместе. Если тебя только это волнует, то нет, мы не вместе и вряд ли когда-то будем, после всего что… — Мари не могла больше сдерживаться. Она всхлипнула, сдерживая слезы, но не смогла с собой совладать. Слезы катились по щекам сами.

Юлианна Борисовна побледнела и часто задышала:

— Что он сделал? Что натворил этот прохвост?

— Он меня обманул и поэтому я не хочу даже говорить об Арсеньеве.

Впервые с самого раннего детства Мари вдруг захотелось броситься в материнские объятия и все рассказать, пожаловаться, чтобы она укрыла, пожалела ее, защитила от внешнего мира, от ее девичьего горя.

— Вот, видишь, Мари, а я тебе говорила, что он обманщик. — Нравоучительно сказала мать и порыв, спонтанно возникший в душе Мари, угас, так и не проявившись. Юлианне Борисовне всегда было важнее сказать последнее слово, а не поддержать дочь.

— Я сама это знаю. — Мари растерла слезы по щекам и прошла в свою комнату, чтобы собрать вещи на первое время.

— И куда же ты собралась, если и слышать об Арсеньеве не желаешь? — Спросила растерянно маменька.

— Я поживу пока отдельно, у Натальи. А потом сниму квартиру. — Бесцветным голосом ответила Мари.

Юлианна Борисовна поджала тонкие губы:

— Ну ясно, дома же хуже тебе, чем у какой-то хабалки.

— Мама, прекрати! — Не выдержала девушка. Ладно, мать нелестно отзывалась о Дмитрии, Мари и сама была на него рассержена, но Наталью оскорблять — это совершенно уже немыслимо!

— Что ж, давай, поживи самостоятельной жизнью. Посмотрим, через сколько ты не выдержишь совместного проживания с этой базарной бабой и вернешься домой. — Процедила старшая Ренне и уплыла в гостиную и уселась на свою любимую антикварную кушетку, давая таким образом понять, что разговор с непутевой Мари окончен.

Девушка, стараясь как можно быстрее собраться, побросала в неразобранную из поездки в Питер сумку кое-какие вещи и поторопилась удалиться: в квартире витало напряжение. На пороге Мари, вдруг испытав привычное чувство вины, обернулась и на секунду притормозила:

— Мама, я тебя очень люблю, но так надо. Я должна пожить отдельно.

Ответом ей было молчание.

Мари выдохнула и покинула, несмотря ни на что, любимую квартиру, в которой прошло ее детство и вся сознательная жизнь.

Дверь за Мари захлопнулась, и в квартире повисла привычная тишина. Юлианна Борисовна любила эту тишину и всегда принуждала к ней Мари, которая бывало вздумалось расшалиться, бегать по длинному коридору, смеяться громко, неприлично. Тогда старшая Ренне всегда одергивала дочь, вынуждая вести себя степенно, воспитанно. То, что чувствовала в этот момент девочка, ее мало волновало — главное воспитание, порядок, благовоспитанность. Но Мари — егоза, она часто нарушала благословленный порядок, чем невероятно бесила мать.

В этой оглушающей, но такой успокаивающей тишине вдруг раздался звонок в дверь, и Юлианна Борисовна раздраженно поднялась с любимой кушетки: эта бестолочь даже уйти нормально не может! Наверняка, забыла что-то и вернулась. А может быть, передумала, поняла, что мать желает ей лишь добра? Тяжело, устало Юлианна Борисовна направилась в прихожую, чтобы отпереть дверь. Она уже приготовила едкое замечание, которым отругает непутевую Мари, но слова так и замерли на ее губах, когда, отворив на настойчивый, беспрерывный трезвон в дверь, она увидела в проеме не родную дочь, а Дмитрия Арсеньева.