Книга Измена дракона. Ненужная жена требует развода, страница 126 – Юлий Люцифер

Нина держалась уже три часа.

Это было почти подвигом.

Тая сидела у окна и аккуратно переплетала ленты Эвелины в отдельный мягкий футляр. После проверки памяти к лентам стали относиться не как к странным кускам ткани, а как к прямому свидетельству прежней Эвелины. Даже Октавия, по словам Аврелии, попросила увидеть их под надзором и долго стояла над темно-синей лентой, не прикасаясь.

— Что она сказала? — спросила Нина.

Тая подняла глаза.

— Леди Октавия?

— Да.

— Ничего. Только… она очень долго смотрела на строку про смерть. Потом сказала леди Морн: “Я думала, она слабее”. Леди Морн спросила: “Кто?” А леди Октавия ответила: “Мы все”.

Нина молчала.

Тая продолжила осторожно:

— Миледи, вы злитесь на нее?

— Да.

— И после вчерашнего тоже?

— Особенно после вчерашнего. Когда человек наконец видит правду, становится яснее, сколько времени он не хотел смотреть.

Служанка задумалась.

— Но она теперь помогает.

— Помогает. И это важно.

— Но не достаточно?

Нина посмотрела на нее и едва улыбнулась.

— Ты быстро учишься.

— У меня хорошая госпожа.

— У тебя госпожа, которая постоянно попадает в неприятности.

— Зато теперь все знают, кто их устроил.

В дверь постучали.

Тая поднялась.

— Кто?

За дверью ответил Ридан:

— Капитан Орс. Лорд Эштар просит разрешения говорить с леди Эвелиной. Один. При открытой двери и по ее решению.

Тая мгновенно посмотрела на Нину.

Нина закрыла глаза.

Вот и пришел.

Она знала, что разговор неизбежен. После проверки метки, после признаний, после строки пепла, после того, как Эвелина в памяти сказала: “Он виноват. Но пусть не прячет вину за искуплением”.

Дамиан должен был прийти.

Не как глава дома.

Не как дракон, удерживающий Сердце.

Как муж, который наконец понял, что измена была только верхним камнем в завале.

— Пусть войдет, — сказала Нина.

Тая распахнула дверь и осталась рядом, пока Дамиан не вошел. Он был без парадного камзола, в темной рубашке, с перевязанной ладонью. Лицо усталое, будто ночь он провел не во сне, а в разговоре с собственной совестью, которая оказалась неприятным собеседником.

На пороге он остановился.

— Я могу войти дальше?

Нина указала на кресло у стола.

— Садитесь. Дверь открыта. Тая остается.

Он кивнул.

— Конечно.

Тая тихо отошла к окну, но не вышла. Ее лицо было спокойным, почти взрослым. Нина заметила, как Дамиан коротко поклонился ей — не как слуге, а как свидетельнице.

Еще один правильный жест.

Еще один поздний.

Он сел не напротив кровати, а сбоку, оставляя расстояние. Нина оценила это молча.

— Как метка? — спросил он.

— По словам Мавины, я перестала немедленно разваливаться.

— Звучит как ее похвала.

— У нее все похвалы похожи на угрозы.

Уголок его губ дрогнул, но улыбка не появилась.

— Она сказала мне то же самое о моей руке. Только грубее.

— Значит, рука заживет.

— Да.

Он замолчал.

Нина не помогала.

Она уже слишком много раз видела, как мужчины приходят “поговорить” и ждут, что женщина сама разложит им путь к извинению: где встать, что сказать, как выглядеть раскаявшимся, как получить хоть каплю облегчения. Нет. Если пришел — говори сам.

Дамиан смотрел на свои перевязанные пальцы.

— Я пришел просить прощения.

Нина спокойно ответила:

— Я не обещаю его дать.

— Знаю.

— И не обязана слушать.

— Да.

— Но все же пришли.