Книга Маяк, страница 4 – Татьяна Андреева

В то же время внутри закипал гнев, и Бальтазар выбрал его, а не слёзы. В этих местах и так достаточно соли и влаги. А злость выжигает другие чувства и прежде всего жалость к себе. Да, это именно то, что нужно. Он отпрянул от дерева, размахнулся и стал сечь его палкой, которую всё ещё держал в руке, словно мечом. Отчаяние растворялось в ярости, и мальчик потерял счёт времени. Его не останавливала ни ломота в мышцах, ни ссадины на ладонях, и он бы, наверное, продолжал, пока не лишился сознания, если бы не:

— Что ж ты делаешь, отродье Умброво?! Оно же живое!

Бальтазар развернулся к тому, кто всуе упомянул богиню ночи и смерти, всем телом. Он готов был броситься на человека, посягнувшего на его свободу, добытую с таким трудом. Но глаза, похожие на блюдца с янтарным чаем с плавающими на дне чёрными чаинками зрачков, глядели на него мирно и с любопытством. Светлые брови вопросительно приподнялись. Пшеничная чёлка свесилась на загорелый лоб, на носу рыжела россыпь веснушек. От удивления рот паренька приоткрылся, меж губ белели зубы. Правда, одного из верхних резцов не хватало, но, несмотря на это и то, что одежда его была грубой и со множеством заплат, он был довольно мил.

«Смазливый, как девчонка», — поморщился Бальтазар, однако сжатые кулаки опустил.

Бедняк был поражён смесью чувств, запечатлённых в бледном, покрытом грязью и дорожками пота, лице странного мальчика, сочетанием уязвимости и ожесточения в тёмных глазах. Он пристроил лукошко, из которого торчали грибные ноги и шляпы, на заросший мхом пень и вытянул руку.

— Я Дэнни. А тебя как звать?

Бальтазар намеревался осадить простолюдина сообщением о том, кому тот позволил себе докучать, однако, вспомнив, за каким делом и в каком виде застигнут, ответил:

— Меня зовут Зар.

Предложенную ладонь он проигнорировал. Дэнни сунул руки в карманы и поковырял усеянную желудями землю носком видавшего виды ботинка.

— Ты живёшь в замке?

— Почему ты так решил?

— Да одет как-то не по-нашенски, — пожал плечами паренёк. — Вам там, бывает, перепадает-то с герцогского плеча.

Бальтазар ничего не сказал, а Дэнни указал подбородком на сук, который был тут же отброшен в кусты и забыт.

— Ну а случилось-то чего?

Герцогу Наутикскому не пристало обнажать душу ни перед кем, даже перед родственниками, и уж тем более перед незнакомцами, особенно, если те из простых. Но внутреннее напряжение, истощение от недосыпа и недоедания сказываются на любом организме. Силы покинули его. Сам не зная почему, Бальтазар произнёс то, о чём раньше не мог даже думать, не то что выговорить вслух:

— У меня умер отец.

Дэнни тихо присвистнул и отвёл глаза. Неторопливо оглядел рощу, пожевал губами, как бы подбирая слова, и наконец заговорил:

— Мой-то батя тоже того. Преставился. Только давно это было, года три уж. Конечно, поколачивал меня, вразумлял, получается, но уж ни в какое сравнение с отчимом-упырём! Мать-то у меня как картинка, даром что баба деревенская. А в хозяйстве без мужика как? Вот и стал к нам захаживать, потом она родила два раза подряд. Последний раз — двойню. Отчим стал пропадать в море, мамка чинила сети, рыбу носила в замок, а мы с дедом возились с малышнёй, наводили порядок, бывало, помогали соседям за медяк-другой.

Бальтазар ощутил вкус желчи во рту и мучительно сглотнул. Его замутило от одной только мысли, что леди Виктория, которую он боготворил и иной раз боялся обнять, чтобы не измять платье, вскоре после смерти мужа могла бы… могла… нет, он не в состоянии был представить подобное.