Книга Сердце из терновника и льда, страница 2 – Фиона Сталь

— Ну чего ты, дурашка? — шепнула я, коснувшись сухого, ломкого листика. — Чего тебе не живется? Давай, милый, не хандри. Чай, весна скоро, солнышко пригреет, высажу тебя в огород, разрастешься…

И тут меня как током дернуло!

Ладони огнем обожгло, аж до плеч пробрало, будто я руку в кипяток сунула. Внутри что-то щелкнуло, словно пружина распрямилась. Я гляжу во все глаза — а чернота-то на листе вроде как светлеть начала? Зеленцой потянуло, свежестью, как после дождя грибного… Жизнь! Жизнь в нем затеплилась, от моих рук пошла!

— Расти, маленький, расти, хороший… — шепчу я, сама не своя. Хочется этот горшок обнять, землицу взрыхлить, силы в него влить.

Дзинь! — колокольчик над дверью так звякнул, что я чуть горшок не уронила.

Сердце в пятки ушло! Руку отдернула, за спину спрятала от греха подальше. Стою, дышу через раз, щеки горят, как у гимназистки.

— Надеюсь, ты не разговариваешь с растениями, Эл? Говорят, это первый признак, что крыша поехала. А в наше время безумных и так хватает, каждого второго в лечебницу сдавай!

Каэл. Явился, не запылился.

Стоит в дверях, здоровенный, как шкаф, всю раму загородил. Снег с сапог стряхивает прямо на мой чистый пол! Нет бы веником обмести снаружи, там же специально веник стоит! Но нет, мы гордые, мы стражники, нам по статусу не положено о чистоте думать.

Но хорош, чертяка, тут не поспоришь. Плечи — во, косая сажень, куртка форменная сидит как влитая, волосы темные, вечно растрепанные, глазами своими карими зыркает с прищуром. Девки по нем сохнут, вздыхают, а он всё ко мне ходит. Приятно, конечно, женскому сердцу, но уж больно он дотошный. Иной раз хуже маменьки родной.

— Землю проверяла, — соврала я, глазом не моргнув, а сама улыбаюсь, как дурочка, чтоб не заподозрил чего. — Привет, Каэл. Ты чего так рано? Случилось чего, или начальство наконец-то совесть поимело и отпустило?

* * *

— Отпросился, — он прошел внутрь, по-хозяйски так огляделся. Ну точно ревизор! Полки окинул взглядом, углы проверил. В его движениях была уверенность человека, который знает, что его здесь чаем напоят и пирогом накормят, если таковой найдется. — Начальник гарнизона совсем с цепи сорвался, орет как резаный. Боится, что этой зимой нам не хватит припасов. Говорят, Зимний Двор шалит на границах, лезет на рожон.

У меня аж мурашки по спине побежали. Фэйри эти, Неблагой Двор, не к ночи будь помянуты… Вечно от них одни беды: то молоко скиснет, то куры не несутся, то зима на полгода затянется.

— Да они вечно шалят, — отмахнулась я, стараясь говорить бодро. — Каэл, ты на меня так не смотри. Жива я, здорова, только умоталась с этими покупателями, сил нет! Марта всю душу вытрясла за три копейки.

— А ну-ка покажи руки.

Голос строгий и смотрит ведь с подозрением, брови нахмурил. Заботливый он, конечно, слов нет, но иногда так опекает, что дышать нечем. Будто я не молодая деваха двадцати лет отроду, хозяйка лавки, а дитё неразумное.

— Да чистые у меня руки, мыла я их! — попыталась я отшутиться.

— Элара.

Ну всё, тон такой, что спорить бесполезно. Я вздохнула тяжко и ладони на прилавок выложила. А они дрожат, предатели, мелкой дрожью, как осиновый лист на ветру.

Он подошел, своими ручищами мои пальцы накрыл. Тепло. Мозоли у него жесткие, мужские, меч держать привычные, а не ложку. Только вот вместо спокойствия меня опять жаром обдало! Внутри всё заходило ходуном! Энергия бушует, выхода просит. Мне бы сейчас в землю пальцы запустить, грядку вскопать, сорняки подергать — сразу бы полегчало! А от его прикосновения только хуже.