Книга Лотос и роза, страница 44 – Марья Зеленая

Британцы вопросительно уставились на Ляна. Ждали перевода.

Рискни. Сейчас или никогда.

Лян сделал глубокий вдох и произнес:

— Мандарин интересуется... — голос ровный, бесстрастный, — какую именно деревню вы выбрали для операции. Он рекомендует небольшое удаленное поселение. Меньше риска, что кто-то будет искать пропавших.

Британцы переглянулись.

— Это не его собачье дело, — бросил Кэрроу.

Лян медленно выдохнул. Загнал досаду поглубже.

Не узнал. Попытался — но не узнал.

— Позови маму Чжу, — приказал ему мандарин. — Пора развлекаться.

Лян вышел в коридор, разыскал хозяйку. Коротко озвучил заказ. Сутенерша кивнула с профессиональной улыбкой.

Через некоторое время в комнату вошли четыре девушки. Они двигались медленно, семенящей походкой. Яркие платья шелестели при каждом крошечном шаге.

Лян смотрел на их ноги. Крошечные туфельки из расшитого шелка — размером с детскую ладонь. Ступни, сломанные в детстве, пальцы загнуты под подошву, связанные бинтами. «Золотые лотосы» — так поэтично называли этот обычай калечить женщин ради «красоты».

Воспоминание вспыхнуло, болезненное и острое:

Маленькая Мэйхуа рыдает на циновке. Мать стягивает бинты на крошечных ступнях.

— Мама, больно! Пожалуйста, не надо!

Мать плачет вместе с ней, но продолжает.

— Так надо, доченька. Иначе тебя никто не возьмет замуж.

Лян подсматривает из-за двери, сжимая кулаки. Хочет крикнуть: «Хватит!» Но нельзя. Это женские дела.

В Небесном Царстве бинтование запрещено. Тайпины освободили женщин от этой пытки. Все люди равны перед Небесным Отцом — мужчины и женщины. Бинтование — символ угнетения, которому нет места в новом мире.

Куртизанки приблизились к столу. Две опустились на подушки по обе стороны от мандарина. Третья подсела к Кэрроу, четвертая — к Харгрейвзу.

Они взялись за дело с заученным мастерством. Наливали рисовую водку в крошечные чарки, подкладывали закуски, тихо смеялись, прикрывая ладонями рот.

Четыре жертвы. Проданные. Сломленные. Фальшивые улыбки, пустые глаза.

Мандарин обхватил своих спутниц за талию, притянул ближе. Пробормотал что-то скабрезное. Они засмеялись, изображая смущение.

Харгрейвз раскраснелся — водка была крепкой. Обнял свою куртизанку за плечи, громко расхохотался над собственной шуткой. Девушка улыбалась, наливала ему еще.

Кэрроу молчал. Куртизанка наливала — он пил. Его рука легла ей на талию — но сдержанно, без пьяной страсти остальных.

Мандарин поднялся первым, пошатываясь. Грубо притянул девушек к себе.

— Пошли, — бросил он. — Пора повеселиться как следует.

Он повел их за ширму, где располагалась ниша с кроватью. Послышался смех, шорох одеяний, затем приглушенный вскрик.

Харгрейвз поднялся следом, тяжело опираясь на стол.

— Пора опробовать местных цыпочек! — Он похлопал себя по жилету. — Кэрроу, надеюсь ты захватил «французские письма»? Или спросить у мадам?

Кэрроу достал маленький кожаный футляр из внутреннего кармана, показал.

— Всегда при себе. Еще не хватало подцепить какую-нибудь дрянь.

— Разумно, — кивнул Харгрейвз. — Ну же, не томи красотку. Иди, развлекайся.

Обернулся к Ляну, небрежно махнул рукой:

— Переводчик нам больше не нужен. Можешь идти.

Варвары с куртизанками скрылись за ширмами. Лян остался один.

Он сидел, прислушиваясь. Последняя, отчаянная надежда: вдруг они заговорят. Вдруг упомянут название деревни.