Книга Лотос и роза, страница 88 – Марья Зеленая

Она попыталась сесть. Мир закружился, поплыл перед глазами. Лян осторожно поддержал ее, помогая подняться. Взял свернутую одежду и подложил ей под спину.

— Как вы себя чувствуете?

Виктория улыбнулась, но поморщилась от боли в разбитой губе.

— Неплохо.

Она смотрела на него — спокойное лицо, темные глаза, в которых не было ни жалости, ни отвращения. Только забота.

— Спасибо, — тихо добавила она. — Что пришли. Что... не бросили меня там.

Лян покачал головой.

— Не благодарите. Я обещал, что приду, если буду вам нужен.

Он вернулся к котелку и осторожно налил дымящуюся жидкость в пиалу. Протянул ей.

— Выпейте. Это поможет от воспаления и боли.

Виктория взяла пиалу, поднесла к губам. Вкус был вяжущим, горьким.

— Что это?

— Травяной отвар. Рецепт из монастыря.

Монастырь. Еще одна тайна в этом человеке, которого Виктория едва знала, но которому доверила свою жизнь.

Она продолжила пить. Горечь оседала на языке, но по телу разливалось тепло — глубокое, вязкое, доходящее до самых кончиков пальцев.

— Нужно обработать ваши раны, — сказал Лян, когда она протянула ему опустевшую пиалу.

— Раны... на спине?

Он кивнул.

— И на плечах. От ремня… или хлыста.

Она помнила смутно. Ричард, стоящий над ней. Удар за ударом. Жгучая боль.

Но чтобы обработать раны, ей придется... снять пеньюар. Или хотя бы спустить до пояса. Оголиться перед мужчиной.

Румянец залил лицо, горячий и стыдный. Ее воспитывали как леди. Раздеваться даже перед мужем было мучением. Что уж говорить о человеке, которого она едва знала?

— Я... я не могу... — пробормотала она.

Лян отвел взгляд.

— Понимаю. Но рана, которую не лечат, гниет изнутри. К утру у вас будет лихорадка.

Молчание повисло между ними, тяжелое и неловкое. Виктория боролась с собой. Правила, вбитые в нее с детства, кричали: нет, это неприлично, постыдно. Но раны болели. Она чувствовала что-то мокрое и липкое на спине — кровь, просочившаяся через ткань.

«Это медицинская помощь. Ничего больше», — сказала она себе. Кивнула, не глядя на Ляна.

— Хорошо. Но... можете отвернуться? Пока я...

Он сразу же повернулся спиной. Встал, подошел к мешочку на гвозде и начал рыться в нем — методично, спокойно. Не торопил.

Виктория отвернулась к стене и развязала пояс. Начала спускать пеньюар с плеч — и едва сдержала крик. Кровь запеклась, шелк прилип к спине. Она попыталась еще раз, но боль только усилилась.

— Ткань присохла к ранам, — услышала она голос Ляна. — Нельзя отрывать. Можно... я помогу?

Стыд жег щеки, но боль была сильнее.

— Да, — выдохнула Виктория.

Она услышала, как он зачерпнул воду из таза. Потом осторожное прикосновение — влага на спине. Он прижимал мокрую ткань к местам, где пеньюар прилип к коже, отмачивая засохшую кровь.

Виктория сидела неподвижно. Пальцы Ляна работали аккуратно, дюйм за дюймом отделяя шелк. Наконец пеньюар соскользнул вниз, до пояса, обнажая спину. Виктория прижала скомканную ткань к груди, дрожа — от холода, боли, стыда.

Лян взял что-то из мешочка и опустился на колени за ее спиной. Виктория ощущала его присутствие, тепло его тела на расстоянии нескольких дюймов.

Он молчал, но она знала, что он смотрит. На ее спину. На свежие раны и шрамы от прошлых побоев.

Плечи съежились от стыда. От того, что он видел правду ее жизни. Правду, которую она так старательно скрывала от всех.